Неточные совпадения
— Это ты подлянке индюшек-то послать собралась? — негодовала матушка на ключницу, видя приготовленных к отправке
в сенях
пару или две замороженных индеек, — будет с нее, и старыми курами прорву себе заткнет.
Одним (исключительно, впрочем, семейным и служившим во дворе, а не
в горнице) дозволяли держать корову и
пару овец на барском корму, отводили крошечный огород под овощи и отсыпали на каждую душу известную пропорцию муки и круп.
Рамы
в оранжереях сняты, и воздух пропитан теплым, душистым
паром созревающих плодов.
Затем она обратила внимание на месячину. Сразу уничтожить ее она не решалась, так как обычай этот существовал повсеместно, но сделала
в ней очень значительные сокращения. Самое главное сокращение заключалось
в том, что некоторые дворовые семьи держали на барском корму по две и по три коровы и по нескольку овец, и она сразу сократила число первых до одной, а число последних до
пары, а лишних, без дальних разговоров, взяла на господский скотный двор.
Затем мы возобновили игру
в лошади. И пахали, и боронили, и представляли, как подвода
парой везет заседателя… Шум поднялся такой, что наконец матушка проснулась и застигла нас врасплох.
Да и действительно было бы странно видеть танцующие
пары в миниатюрной квартирке,
в которой и «свои» едва размещались.
Она понимает, что Стриженый ей не
пара, но
в то же время
в голове ее мелькает мысль, что это первый «серьезный» жених, на которого она могла бы более или менее верно рассчитывать.
Но по праздникам надевал синюю суконную
пару и выростковые сапоги и гоголем выступал
в этой одежде по комнатам, заглядывая мимоходом
в зеркала и чаще, чем
в будни, посещая девичью.
Известны были, впрочем, два факта: во-первых, что
в летописях малиновецкой усадьбы, достаточно-таки обильных сказаниями о последствиях тайных девичьих вожделений, никогда не упоминалось имя Конона
в качестве соучастника, и во-вторых, что за всем тем он, как я сказал выше, любил,
в праздничные дни, одевшись
в суконную
пару, заглянуть
в девичью, и, стало быть, стремление к прекрасной половине человеческого рода не совсем ему было чуждо.
Однажды утром, одевшись
в праздничную
пару (хотя были будни), он без доклада явился
в матушкину комнату и встал перед ее письменным столом, заложив руки за спину.
— То-то я смотрю, ты
в суконную
пару вырядился… Что вдруг приспичило?
Наскоро сполоснувши лицо водой, он одевается
в белую
пару из домотканого полотна, выпивает большую рюмку зверобойной настойки, заедает ломтем черного хлеба, другой такой же ломоть, густо посоленный, кладет
в сетчатую сумку, подпоясывается ремнем, за который затыкает нагайку, и выходит
в гостиную.
Поэтому она почти постоянно разъезжала
в рогожной кибитчонке, запряженной
парой рабочих лошадок, по помещичьим усадьбам и у некоторых соседей,
в семействах которых жили гувернантки или окончившие курс семинаристы, заживалась подолгу.
Она видела их своими дальнозоркими глазами, видела их и вблизи, когда они сталкивались
в парах, и чем больше она видела их, тем больше убеждалась, что несчастие ее свершилось.
В голове гроба — лысый толстый человек, одетый в два пальто, одно — летнее, длинное, а сверх него — коротенькое, по колена;
в паре с ним — типичный московский мещанин, сухощавый, в поддевке, с растрепанной бородкой и головой яйцом.
Неточные совпадения
Ее привозят и
в Собранье. // Там теснота, волненье, жар, // Музыки грохот, свеч блистанье, // Мельканье, вихорь быстрых
пар, // Красавиц легкие уборы, // Людьми пестреющие хоры, // Невест обширный полукруг, // Всё чувства поражает вдруг. // Здесь кажут франты записные // Свое нахальство, свой жилет // И невнимательный лорнет. // Сюда гусары отпускные // Спешат явиться, прогреметь, // Блеснуть, пленить и улететь.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы
в России целой // Три
пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Татьяна то вздохнет, то охнет; // Письмо дрожит
в ее руке; // Облатка розовая сохнет // На воспаленном языке. // К плечу головушкой склонилась. // Сорочка легкая спустилась // С ее прелестного плеча… // Но вот уж лунного луча // Сиянье гаснет. Там долина // Сквозь
пар яснеет. Там поток // Засеребрился; там рожок // Пастуший будит селянина. // Вот утро: встали все давно, // Моей Татьяне всё равно.
Но ей нельзя. Нельзя? Но что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! // Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не
в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов
пара, // Две пули — больше ничего — // Вдруг разрешат судьбу его.
Огонь потух; едва золою // Подернут уголь золотой; // Едва заметною струею // Виется
пар, и теплотой // Камин чуть дышит. Дым из трубок //
В трубу уходит. Светлый кубок // Еще шипит среди стола. // Вечерняя находит мгла… // (Люблю я дружеские враки // И дружеский бокал вина // Порою той, что названа // Пора меж волка и собаки, // А почему, не вижу я.) // Теперь беседуют друзья: