Неточные совпадения
Тогда Затрапезные вновь расцветали и играли
в своем
месте видную роль.
А так как, несмотря на объезды, все-таки приходилось захватить хоть краешек болота, то
в таких
местах настилались бесконечные мостовники, память о которых не изгладилась во мне и доднесь.
Текучей воды было мало. Только одна река Перла, да и та неважная, и еще две речонки: Юла и Вопля. [Само собой разумеется, названия эти вымышленные.] Последние еле-еле брели среди топких болот, по
местам образуя стоячие бочаги, а по
местам и совсем пропадая под густой пеленой водяной заросли. Там и сям виднелись небольшие озерки,
в которых водилась немудреная рыбешка, но к которым
в летнее время невозможно было ни подъехать, ни подойти.
Обыкновенно они устраивались среди деревни, чтоб было сподручнее наблюдать за крестьянами; сверх того,
место для постройки выбиралось непременно
в лощинке, чтоб было теплее зимой.
Я помню, однажды отец получил от предводителя письмо с приглашением на выборы, и на конверте было написано: «его превосходительству» (отец
в молодости служил
в Петербурге и дослужился до коллежского советника, но многие из его бывших товарищей пошли далеко и занимали видные
места). Догадкам и удивлению конца не было. Отец с неделю носил конверт
в кармане и всем показывал.
То же самое происходило и с лакомством. Зимой нам давали полакомиться очень редко, но летом ягод и фруктов было такое изобилие, что и детей ежедневно оделяли ими. Обыкновенно, для вида, всех вообще оделяли поровну, но любимчикам клали особо
в потаенное
место двойную порцию фруктов и ягод, и, конечно, посвежее, чем постылым. Происходило шушуканье между матушкой и любимчиками, и постылые легко догадывались, что их настигла обида…
Я не отрицаю, впрочем, что встречалась и тогда другого рода действительность, мягкая и даже сочувственная. Я и ее впоследствии не обойду.
В настоящем «житии» найдется
место для всего разнообразия стихий и фактов, из которых составлялся порядок вещей, называемый «стариною».
Бьет восемь, на дворе начинает чувствоваться зной. Дети собрались
в столовой, разместились на определенных
местах и пьют чай. Перед каждым стоит чашка жидкого чая, предварительно подслащенного и подбеленного снятым молоком, и тоненький ломоть белого хлеба. Разумеется, у любимчиков и чай послаще, и молоко погуще. За столом председательствует гувернантка, Марья Андреевна, и уже спозаранку выискивает, кого бы ей наказать.
— Состояния-то и всё так составляются, — проповедует Анна Павловна, — тут копеечку сбережешь,
в другом
месте урвешь — смотришь, и гривенничек!
— Не властна я, голубчик, и не проси! — резонно говорит она, — кабы ты сам ко мне не пожаловал, и я бы тебя не ловила. И жил бы ты поживал тихохонько да смирнехонько
в другом
месте… вот хоть бы ты у экономических… Тебе бы там и хлебца, и молочка, и яишенки… Они люди вольные, сами себе господа, что хотят, то и делают! А я, мой друг, не властна! я себя помню и знаю, что я тоже слуга! И ты слуга, и я слуга, только ты неверный слуга, а я — верная!
Анна Павловна и Василий Порфирыч остаются с глазу на глаз. Он медленно проглатывает малинку за малинкой и приговаривает: «Новая новинка —
в первый раз
в нынешнем году! раненько поспела!» Потом так же медленно берется за персик, вырезывает загнивший бок и, разрезав остальное на четыре части, не торопясь, кушает их одну за другой, приговаривая: «Вот хоть и подгнил маленько, а сколько еще хорошего
места осталось!»
Таким образом я мало-помалу узнал подробности церковнослужительского быта того времени. Как обучались
в семинариях, как доставались священнические и дьяконские
места, как происходило посвящение
в попы, что представлял собой благочинный, духовное правление, консистория и т. д.
— Чтоб место-то получить, надо либо на отцово
место проситься, или
в дом к старому попу, у которого дочь-невеста, войти, — повествовал отец Василий.
Мой-то отец причетником был, он бы хоть сейчас мне свое
место предоставил, так я из первеньких
в семинарии курс кончил,
в причетники-то идти не хотелось.
А когда ребенок вступит
в отроческий возраст и родителям покажется недосужно или затруднительно заниматься его воспитанием, то на
место их появится разумная педагогика и напишет на порученной ей tabula rasa [дощечке (лат.).] своиписьмена.
В образной слушают всенощную господа,
в соседней комнате,
в коридоре и
в девичьей — дворовые;
в палисаднике прислушивается к богослужению небольшая толпа, преимущественно ребятишки, которым не нашлось
места в горнице.
И вот однажды — это было летом — матушка собралась
в Заболотье и меня взяла с собой. Это был наш первый (впрочем, и последний) визит к Савельцевым. Я помню, любопытство так сильно волновало меня, что мне буквально не сиделось на
месте. Воображение работало, рисуя заранее уже созданный образ фурии, грозно выступающей нам навстречу. Матушка тоже беспрестанно колебалась и переговаривалась с горничной Агашей.
— Разумеется. Ты у тетеньки
в гостях и, стало быть, должен вести себя прилично. Не след тебе по конюшням бегать. Сидел бы с нами или
в саду бы погулял — ничего бы и не было. И вперед этого никогда не делай. Тетенька слишком добра, а я на ее
месте поставила бы тебя на коленки, и дело с концом. И я бы не заступилась, а сказала бы: за дело!
— Прибежала она
в девичью, как полоумная, схватила корку хлеба…
места живого на лице нет!
Наконец старик умер, и время Николая Савельцева пришло. Улита сейчас же послала гонца по
месту квартирования полка,
в одну из дальних замосковных губерний; но замечено было, что она наказала гонцу, проездом через Москву, немедленно прислать
в Щучью-Заводь ее старшего сына, которому было
в то время уже лет осьмнадцать.
Дворовые продолжали молчать. Улита, понимая, что это только прелюдия и что,
в сущности, дальнейшее развитие надвигающейся трагедии, беспощадное и неумолимое, всецело обрушится на нее, пошатывалась на
месте, словно обезумевшая.
Быть может, когда-нибудь
в нем были устроены клумбы с цветами, о чем свидетельствовали земляные горбы, рассеянные по
местам, но на моей памяти
в нем росла только трава, и матушка не считала нужным восстановлять прежние затеи.
Доход с огородов, как
в других
местах доход с полосы, засеянной льном, предоставляли крестьянским девушкам, которые с помощью этих денег справляли свои наряды.
— Что, грачи-то наши, видно, надоели? Ничего, поживи у нас, присматривайся. Может, мамынька Заболотье-то под твою державу отдаст — вот и хорошо будет, как
в знакомом
месте придется жить. Тогда, небось, и грачи любы будут.
Замечательно, что хотя Уголок (бывшая усадьба тетенек-сестриц) находился всего
в пяти верстах от Заболотья и там домашнее хозяйство шло своим чередом, но матушка никогда не посылала туда за провизией, под тем предлогом, что разновременными требованиями она может произвести путаницу
в отчетности. Поэтому зерно и молочные скопы продавались на
месте прасолам, а живность зимой полностью перевозилась
в Малиновец.
[Кстати, приведу здесь любопытный факт, которому не нашлось
места в рассказе.
— Что ж так-то сидеть! Я всю дорогу шел, работал. День или два идешь, а потом остановишься, спросишь, нет ли работы где. Где попашешь, где покосишь, пожнешь. С недельку на одном
месте поработаешь, меня
в это время кормят и на дорогу хлебца дадут, а иной раз и гривенничек. И опять
в два-три дня я свободно верст пятьдесят уйду. Да я, тетенька, и другую работу делать могу: и лапоть сплету, и игрушку для детей из дерева вырежу, и на охоту схожу, дичинки добуду.
— Нет, голубчик, — сказала она, — нам от своего
места бежать не приходится. Там дело наладишь — здесь
в упадок придет; здесь будешь хозяйствовать — там толку не добьешься. Нет ничего хуже, как заглазно распоряжаться, а переезжать с
места на
место этакую махинищу верст — и денег не напасешься.
— Все же надо себя к одному какому-нибудь
месту определить. Положим, теперь ты у нас приютился, да ведь не станешь же ты здесь век вековать. Вот мы по зимам
в Москве собираемся жить. Дом топить не будем, ставни заколотим — с кем ты тут останешься?
— Это что такое! сейчас по
местам! — послышался
в дверях грозный окрик.
Обыкновенно сговаривалось три-четыре воспитанника из москвичей; все вместе брали
места в одном и том же дилижансе и всегда приказывали остановиться, не доезжая Всесвятского, на горе, с которой открывался вид на Москву.
По обеим сторонам расстилалось топкое, кочковатое болото, по которому изредка рассеяны были кривые и низкорослые деревца; по
местам болото превращалось
в ржавые бочаги, покрытые крупной осокой, белыми водяными лилиями и еще каким-то растением с белыми головками, пушистыми, как хлопчатая бумага.
— Вот и это. Полтораста тысяч — шутка ли эко
место денег отдать! Положим, однако, что с деньгами оборот еще можно сделать, а главное, не к рукам мне. Нужно сначала около себя округлить; я
в Заболотье-то еще словно на тычке живу. Куда ни выйдешь, все на чужую землю ступишь.
— Ну, тоже со всячинкой. Нет, не к рукам мне твое именье. Куплю ли, нет ли —
в другом
месте. Однако прощай, старик! завтра чуть свет вставать надо.
По словам матушки, которая часто говорила: «Вот уйду к Троице, выстрою себе домичек» и т. д., — монастырь и окружающий его посад представлялись мне
местом успокоения, куда не проникают ни нужда, ни болезнь, ни скорбь, где человек, освобожденный от житейских забот, сосредоточивается — разумеется,
в хорошеньком домике, выкрашенном
в светло-серую краску и весело смотрящем на улицу своими тремя окнами, — исключительно
в самом себе,
в сознании блаженного безмятежия…
— Или опять, — вновь начинает старик, переходя к другому сюжету, — видим мы, что река назад не течет, а отчего? Оттого, что она
в возвышенном
месте начинается, а потом все вниз, все вниз течет. Назад-то ворочаться ей и неспособно. Коли на дороге пригорочек встретится, она его обойдет, а сама все вниз, все вниз…
— Это, стало быть, про колодцы. Вот
в Мытищах, например:
место высокое, а вся Москва из тамошних колодцев водой продовольствуется.
Когда все пристроились по
местам, разносят чай, и начинается собеседование. Первою темою служит погода; все жалуются на холода. Январь
в половине, а как стала 1-го ноября зима, так ни одной оттепели не было, и стужа день ото дня все больше и больше свирепеет.
—
В низших
местах берут заседатели, исправники, судьи — этим взятки не крупные дают.
В средних
местах берут председатели палат, губернаторы — к ним уж с малостью не подходи. А
в верхних
местах берут сенаторы — тем целый куш подавай. Не нами это началось, не нами и кончится. И которые люди полагают, что взятки когда-нибудь прекратятся, те полагают это от легкомыслия.
— Сын у меня около тамошних
мест в пограничном городе службу начал, — говорит Любягин, — так он сказывал, что пречудной эти китайцы народ. Мужчины у них волосы
в косы заплетают, длинные-предлинные, точно девки у нас.
В таких разговорах проходит до половины девятого. Наконец мужчины начинают посматривать на часы, и между присутствующими происходит движение. Все одновременно снимаются с
мест и прощаются.
В Москве у матушки был свой крепостной фактотум, крестьянин Силантий Стрелков, который заведовал всеми ее делами: наблюдал за крестьянами и дворовыми, ходившими по оброку, взыскивал с них дани, ходил по присутственным
местам за справками, вносил деньги
в опекунский совет, покупал для деревни провизию и проч.
— Ах, какую он сегодня проповедь сказал! еще крошечку — и я раздрыдалась бы! — слышится
в одном
месте.
Но матушка не верит загадываньям. Она встает с
места и начинает
в волнении ходить по комнате.
Или ее, за добра ума, теперь же
в Малиновец увезти? — вдруг возникает вопрос, но на первый раз он не задерживается
в мозгу и уступает
место другим предположениям.
Она решается не видеть и удаляется
в гостиную. Из залы доносятся звуки кадрили на мотив «Шли наши ребята»; около матушки сменяются дамы одна за другой и поздравляют ее с успехами дочери. Попадаются и совсем незнакомые, которые тоже говорят о сестрице. Чтоб не слышать пересудов и не сделать какой-нибудь истории, матушка вынуждена беспрерывно переходить с
места на
место. Хозяйка дома даже сочла нужным извиниться перед нею.
Кажется, и дом был просторный, и
места для всех вдоволь, но так
в этом доме все жестоко сложилось, что на каждом шагу говорило о какой-то преднамеренной системе изнурения.
Она родилась
в Малиновце и страстно любила не только
место своей родины, но и все относившееся к нему, не исключая и господ.
Одним словом, это был лай, который до такой степени исчерпывал содержание ярма, придавившего шею Акулины, что ни для какого иного душевного движения и
места в ней не осталось. Матушка знала это и хвалилась, что нашла для себя
в Акулине клад.
В девичьей ей отводили
место в уголку у стола, на котором горел сальный огарок.