Неточные совпадения
Леса
горели, гнили на корню и загромождались валежником и буреломом; болота заражали окрестность миазмами, дороги не просыхали
в самые сильные летние жары; деревни ютились около самых помещичьих усадьб, а особняком проскакивали редко на расстоянии пяти-шести верст друг от друга.
Сомнения! — разве совместима речь о сомнениях с мыслью о вечно ликующих детях? Сомнения — ведь это отрава человеческого существования. Благодаря им человек впервые получает понятие о несправедливостях и тяготах жизни; с их вторжением он начинает сравнивать, анализировать не только свои собственные действия, но и поступки других. И
горе, глубокое, неизбывное
горе западает
в его душу; за
горем следует ропот, а отсюда только один шаг до озлобления…
Обыкновенно сговаривалось три-четыре воспитанника из москвичей; все вместе брали места
в одном и том же дилижансе и всегда приказывали остановиться, не доезжая Всесвятского, на
горе, с которой открывался вид на Москву.
Я тоже, с своей стороны,
горел нетерпением увидеть знаменитую обитель, о которой у нас чуть не ежедневно упоминали
в разговорах.
Прибавьте к этому еще
гору подушек, и легко поймете, какое мученье было ехать
в такой тесноте
в продолжение четырех-пяти часов.
Словом сказать, малиновецкий дом оживился. Сенные девушки — и те ходили с веселыми лицами,
в надежде, что при старом барине их не будут томить работой. Одно
горе: дедушка любил полакомиться, а к приезду его еще не будет ни ягод, ни фруктов спелых.
Ровно
в девять часов
в той же гостиной подают завтрак. Нынче завтрак обязателен и представляет подобие обеда, а во время оно завтракать давали почти исключительно при гостях, причем ограничивались тем, что ставили на стол поднос, уставленный закусками и эфемерной едой, вроде сочней, печенки и т. п. Матушка усердно потчует деда и ревниво смотрит, чтоб дети не помногу брали.
В то время она накладывает на тарелку целую
гору всякой всячины и исчезает с нею из комнаты.
И тут Господни пути. Однако
в песне поется: «На
горах станут воды…»
— У нас, на селе, одна женщина есть, тоже все на тоску жалуется. А
в церкви, как только «иже херувимы» или причастный стих запоют, сейчас выкликать начнет. Что с ней ни делали: и попа отчитывать призывали, и староста сколько раз стегал — она все свое. И представьте, как начнет выкликать, живот у нее вот как раздует.
Гора горой.
На столе перед диваном
горят две восковые свечи; сзади дивана, по обеим сторонам продольного зеркала, зажжены два бра,
в каждом по две свечи;
в зале на стене
горит лампа, заправленная постным маслом.
—
В мое время
в комиссариате взятки брали — вот так брали! — говорит дедушка. — Француз на носу, войско без сапог, а им и
горя мало. Принимают всякую гниль.
Много
горя приняли от них крестьяне, но зато и глубоко ненавидели их, так что зачастую приходилось слышать, что там-то или там-то укокошили управителя и что при этом были пущены
в ход такие утонченные приемы, которые вовсе не свойственны простодушной крестьянской природе и которые могла вызвать только неудержимая потребность отмщения.
В девичьей ей отводили место
в уголку у стола, на котором
горел сальный огарок.
А тут, на грех,
сгорел господский дом и все пожитки, какие
в нем были, и золото и серебро — словом, все пропало.
Как женщина по природе ретивая, она и
в прислуге главнее всего ценила ретивость и любила только тех, у кого дело, как говорится,
в руках
горит.
Однажды привиделся ему сон. Стоит будто он
в ангельском образе, окутанный светлым облаком;
в ушах раздается сладкогласное ангельское славословие, а перед глазами присносущий свет Христов
горит… Все земные болести с него как рукой сняло; кашель улегся, грудь дышит легко, все существо устремляется ввысь и ввысь…
— Тебе что! Ты заперся у себя
в кабинете, и горюшка мало! сидишь да по ляжкам похлопываешь… А я цельный день как
в огне
горю… Куда я теперь без Федота поспела!
— Вот хоть бы мертвое тело. Кому
горе, а тебе радость. Умер человек; поди, плачут по нем, а ты веселишься. Приедешь, всех кур по дворам перешаришь,
в лоск деревню-то разоришь… за что, про что!
По-видимому, она и сама это подозревала. От нее не умели скрыть, каким недугом умер ее отец, и она знала, что это недуг наследственный. Тем не менее жажда жизни
горела так сильно, что она даже
в самые тяжелые минуты не переставала верить и надеяться.
Но, на его
горе, всегда
в таких случаях словно из-под земли вырастала Марья Маревна и
в один миг водворяла его на чистую половину.
Но изменяет пеной шумной // Оно желудку моему, // И я Бордо благоразумный // Уж нынче предпочел ему. // К Au я больше не способен; // Au любовнице подобен // Блестящей, ветреной, живой, // И своенравной, и пустой… // Но ты, Бордо, подобен другу, // Который,
в горе и в беде, // Товарищ завсегда, везде, // Готов нам оказать услугу // Иль тихий разделить досуг. // Да здравствует Бордо, наш друг!
Неточные совпадения
Привычка усладила
горе, // Не отразимое ничем; // Открытие большое вскоре // Ее утешило совсем: // Она меж делом и досугом // Открыла тайну, как супругом // Самодержавно управлять, // И всё тогда пошло на стать. // Она езжала по работам, // Солила на зиму грибы, // Вела расходы, брила лбы, // Ходила
в баню по субботам, // Служанок била осердясь — // Всё это мужа не спросясь.
И вот ввели
в семью чужую… // Да ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… // Дай окроплю святой водою, // Ты вся
горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под
горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой журнал перебирая, // И одевался…
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только
в январе // На третье
в ночь. Проснувшись рано, //
В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья
в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные
горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело кругом.
Но вот уж близко. Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми //
Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто
в горестной разлуке, //
В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много
в этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много
в нем отозвалось!