Неточные совпадения
Дети в нашей семье (впрочем, тут я разумею, по преимуществу, матушку, которая давала тон
всему семейству) разделялись на две категории: на любимых и постылых, и так как высшее счастие
жизни полагалось в еде, то и преимущества любимых над постылыми проявлялись главным образом за обедом.
Но кто может сказать, сколько «не до конца застуканных» безвременно снесено на кладбище? кто может определить, скольким из этих юных страстотерпцев была застукана и изуродована
вся последующая
жизнь?
Правда, что природа, лелеявшая детство Багрова, была богаче и светом, и теплом, и разнообразием содержания, нежели бедная природа нашего серого захолустья, но ведь для того, чтобы и богатая природа осияла душу ребенка своим светом, необходимо, чтоб с самых ранних лет создалось то стихийное общение, которое, захватив человека в колыбели, наполняет
все его существо и проходит потом через
всю его
жизнь.
Кто поверит, что было время, когда
вся эта смесь алчности, лжи, произвола и бессмысленной жестокости, с одной стороны, и придавленности, доведенной до поругания человеческого образа, — с другой, называлась…
жизнью?!
О нет! ничего подобного, конечно, не допустят разумные педагоги. Они сохранят детскую душу во
всем ее неведении, во
всей непочатости и оградят ее от злых вторжений. Мало того: они употребят
все усилия, чтобы продлить детский возраст до крайних пределов, до той минуты, когда сама собой вторгнется всеразрушающая сила
жизни и скажет: отныне начинается пора зрелости, пора искупления непочатости и неведения!
Спрашивается: что могут дети противопоставить этим попыткам искалечить их
жизнь? Увы! подавленные игом фатализма, они не только не дают никакого отпора, но сами идут навстречу своему злополучию и безропотно принимают удары, сыплющиеся на них со
всех сторон. Бедные, злосчастные дети!
Здесь, я полагаю, будет уместно рассказать тетенькину историю, чтобы объяснить те загадочности, которыми полна была ее
жизнь. Причем не лишним считаю напомнить, что
все описываемое ниже происходило еще в первой четверти нынешнего столетия, даже почти в самом начале его.
Не раз она решалась «обкормить» мужа, но, как и
все злонравные люди, трусила последствий такого поступка. Ведь у
всех ее
жизнь была на виду, и, разумеется, в случае внезапной смерти Савельцева, подозрения прежде
всего пали бы на нее.
Это может показаться странным, но я и теперь еще сознаю, что крепостное право играло громадную роль в моей
жизни и что, только пережив
все его фазисы, я мог прийти к полному, сознательному и страстному отрицанию его.
— Я упросила; ему бы ни в
жизнь в голову не пришло. Который, говорю, год вас ждут, а вы
все не едете.
— Настоящей
жизни не имею; так кой около чего колочусь! Вы покличете, другой покличет, а я и вот он-он! С месяц назад, один купец говорит: «Слетай, Родивоныч, за меня пешком к Троице помолиться; пообещал я, да недосуг…» Что ж, отчего не сходить — сходил! Без обману
все шестьдесят верст на своих на двоих отрапортовал!
Стало быть, отныне
все заветнейшие мечты ее
жизни должны быть устремлены к этому «выкупу», и вопрос заключался лишь в том, каким путем это чудо устроить.
— Срамник ты! — сказала она, когда они воротились в свой угол. И Павел понял, что с этой минуты согласной их
жизни наступил бесповоротный конец. Целые дни молча проводила Мавруша в каморке, и не только не садилась около мужа во время его работы, но на
все его вопросы отвечала нехотя, лишь бы отвязаться. Никакого просвета в будущем не предвиделось; даже представить себе Павел не мог, чем
все это кончится. Попытался было он попросить «барина» вступиться за него, но отец, по обыкновению, уклонился.
Вообще
вся его
жизнь представляла собой как бы непрерывное и притом бессвязное сновидение. Даже когда он настоящим манером спал, то видел сны, соответствующие его должности. Либо печку топит, либо за стулом у старого барина во время обеда стоит с тарелкой под мышкой, либо комнату метет. По временам случалось, что вдруг среди ночи он вскочит, схватит спросонок кочергу и начнет в холодной печке мешать.
— Лоб! лоб! лоб! — перекатилось, как эхо, по
всем камерам до последней, где принятых ожидал цирульник. Свершилось. Сережка перестал существовать в качестве дворового человека и вступил в новую
жизнь.
А это было в
жизни самое существенное и
все прочие интересы отодвигало далеко на задний план.
Всего больше нравились: «Оленька, или
Вся женская
жизнь в нескольких часах» и «Висячий гость», принадлежавшие перу барона Брамбеуса.
Бытовая сторона
жизни, с ее обрядами, преданиями и разлитою во
всех ее подробностях поэзией, не только не интересовала, но представлялась низменною, «неблагородною».
Никогда в
жизни он ничем не тревожился и вдруг почувствовал, что
все его существо переполнилось тревогой.
Несмотря на то, что вопрос поставлен был бесповоротно и угрожал в корне изменить
весь строй русской
жизни,
все продолжали жить спустя рукава, за исключением немногих; но и эти немногие сосредоточили свои заботы лишь на том, что под шумок переселяли крестьян на неудобные земли и тем уготовали себе в будущем репрессалии.
Ах,
жизнь,
жизнь!
все равно как платье.
Все цело да цело, и вдруг где-нибудь лопнет. Хорошо еще, ежели лопнет по шву — зачинить легко; а ежели по целому месту — пиши пропало! Как ни чини, ни заштопывай, а оно
все дальше да дальше врозь ползет. И заплатки порядочной поставить нельзя: нитка не держит. Господи, да неужто уж Бог так немилостив, во второй раз такое же испытанье пошлет! Он ли не старается! он ли не выбивается из сил!
Тем не менее, как ни оторван был от
жизни идеализм сороковых годов, но лично своим адептам он доставлял поистине сладкие минуты. Мысли горели, сердца учащенно бились,
все существо до краев переполнялось блаженством. Спасибо и за это. Бывают сермяжные эпохи, когда душа жаждет, чтобы хоть шепотом кто-нибудь произнес: sursum corda! [Горе имеем сердца! (лат.)] — и не дождется…
Пришлось обращаться за помощью к соседям. Больше других выказали вдове участие старики Бурмакины, которые однажды, под видом гощения, выпросили у нее младшую дочь Людмилу, да так и оставили ее у себя воспитывать вместе с своими дочерьми. Дочери между тем росли и из хорошеньких девочек сделались красавицами невестами. В особенности, как я уж сказал, красива была Людмила, которую
весь полк называл не иначе, как Милочкой. Надо было думать об женихах, и тут началась для вдовы целая
жизнь тревожных испытаний.
— Скажите! — настаивал он, — если б этот человек был я; если б я поклялся отдать вам
всего себя; если б я ради вас был готов погубить свою
жизнь, свою душу…
Увы! дуновение
жизни, очевидно, еще не коснулось этого загадочного существа, и
весь вопрос заключался в том, способно ли сердце ее хоть когда-нибудь раскрыться навстречу этому дуновению.
— Нет, ты не глупенькая, ты святая! Ты истина, ты добро, ты красота, и
все это облеченное в покров простоты! О святая! То, что таится во мне только в форме брожения, ты воплотила в
жизнь, возвела в перл создания!
Дня через два она уехала в город и
всем дворовым дала отпускные. Потом совершила на их имя дарственную запись, которою отдавала дворовым, еще при
жизни, усадьбу и землю в полную собственность, а с них взяла частное обязательство, что до смерти ее они останутся на прежнем положении.
За завтраком Марья Маревна рассказала
все подробности своей скитальческой
жизни, и чем больше развертывалась перед глазами радушных хозяев повесть ее неприглядного существования, тем больше загоралось в сердцах их участие к бедной страдалице матери.
Неточные совпадения
Богат, хорош собою, Ленский // Везде был принят как жених; // Таков обычай деревенский; //
Все дочек прочили своих // За полурусского соседа; // Взойдет ли он, тотчас беседа // Заводит слово стороной // О скуке
жизни холостой; // Зовут соседа к самовару, // А Дуня разливает чай, // Ей шепчут: «Дуня, примечай!» // Потом приносят и гитару; // И запищит она (Бог мой!): // Приди в чертог ко мне златой!..
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь и радость, // Не только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость
жизнь такая гадость…» // И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Что было следствием свиданья? // Увы, не трудно угадать! // Любви безумные страданья // Не перестали волновать // Младой души, печали жадной; // Нет, пуще страстью безотрадной // Татьяна бедная горит; // Ее постели сон бежит; // Здоровье,
жизни цвет и сладость, // Улыбка, девственный покой, // Пропало
всё, что звук пустой, // И меркнет милой Тани младость: // Так одевает бури тень // Едва рождающийся день.
Увы, на разные забавы // Я много
жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.
Когда бы
жизнь домашним кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал // В подруги дней моих печальных, //
Всего прекрасного в залог, // И был бы счастлив… сколько мог!