Неточные совпадения
И вот, когда
все было наварено, насолено, настояно и наквашено, когда вдобавок к летнему запасу присоединялся запас мороженой домашней птицы, когда болота застывали и устанавливался санный путь — тогда начиналось пошехонское раздолье, то раздолье, о котором нынче
знают только по устным преданиям и рассказам.
— Ты
знаешь ли, как он состояние-то приобрел? — вопрошал один (или одна) и тут же объяснял
все подробности стяжания, в которых торжествующую сторону представлял человек, пользовавшийся кличкой не то «шельмы», не то «умницы», а угнетенную сторону — «простофиля» и «дурак».
Сверх того, он слывет набожным человеком, заправляет
всеми церковными службами,
знает, когда нужно класть земные поклоны и умиляться сердцем, и усердно подтягивает дьячку за обедней.
Весь ход тяжебных дел, которых у нее достаточно, она помнит так твердо, что даже поверенный ее сутяжных тайн, Петр Дормидонтыч Могильцев, приказный из местного уездного суда, ни разу не решался продать ее противной стороне,
зная, что она чутьем угадает предательство.
— Я
знаю, что ты добрый мальчик и готов за
всех заступаться. Но не увлекайся, мой друг! впоследствии ой-ой как можешь раскаяться!
Я
знаю, что, в глазах многих, выводы, полученные мною из наблюдений над детьми, покажутся жестокими. На это я отвечаю, что ищу не утешительных (во что бы ни стало) выводов, а правды. И, во имя этой правды, иду даже далее и утверждаю, что из
всех жребиев, выпавших на долю живых существ, нет жребия более злосчастного, нежели тот, который достался на долю детей.
Дети ничего не
знают о качествах экспериментов, которые над ними совершаются, — такова общая формула детского существования. Они не выработали ничего своего,что могло бы дать отпор попыткам извратить их природу. Колея, по которой им предстоит идти, проложена произвольно и
всего чаще представляет собой дело случая.
Вот это я отлично
знаю и охотно со
всем соглашаюсь. Но и за
всем тем тщетно стараюсь понять, где же тут элементы, на основании которых можно было бы вывести заключение о счастливых преимуществах детского возраста?
— Восемьдесят душ — это восемьдесят хребтов-с! — говаривал он, — ежели их умеючи нагайкой пошевелить, так тут только огребай! А он, видите ли, не может родному детищу уделить!
Знаю я,
знаю, куда мои кровные денежки уплывают… Улита Савишна у старика постельничает, так вот ей… Ну, да мое времечко придет. Я из нее
все до последней копеечки выколочу!
Происшествие это случилось у
всех на
знати. И странное дело! — тем же самым соседям, которые по поводу Улитиных истязаний кричали: «Каторги на него, изверга, мало!» — вдруг стало обидно за Николая Абрамыча.
Все помещики, не только своего уезда, но и соседних,
знали его как затейливого борзописца и доверяли ему ходатайство по делам, так что квартира его представляла собой нечто вроде канцелярии, в которой, под его эгидою, работало двое писцов.
Он очень часто наезжал в Заболотье и
все его закоулки
знал как свои пять пальцев.
— Я больше
всего русский язык люблю. У нас сочинения задают, переложения, особливо из Карамзина. Это наш лучший русский писатель. «Звон вечевого колокола раздался, и вздрогнули сердца новгородцев» — вот он как писал! Другой бы сказал: «Раздался звон вечевого колокола, и сердца новгородцев вздрогнули», а он
знал, на каких словах ударение сделать!
— Какое веселье! Живу — и будет с меня. Давеча молотил, теперь — отдыхаю. Ашать (по-башкирски: «есть») вот мало дают — это скверно. Ну, да теперь зима, а у нас в Башкирии в это время
все голодают. Зимой хлеб с мякиной башкир ест, да так отощает, что страсть! А наступит весна, ожеребятся кобылы, начнет башкир кумыс пить — в месяц его так разнесет, и не
узнаешь!
—
Все, кажется, слава Богу, — ответил Федот, втайне, однако ж, недоумевая, не случилось ли чего-нибудь, о чем матушка
узнала прежде него.
Два раза (об этом дальше) матушке удалось убедить его съездить к нам на лето в деревню; но, проживши в Малиновце не больше двух месяцев, он уже начинал скучать и отпрашиваться в Москву, хотя в это время года одиночество его усугублялось тем, что
все родные разъезжались по деревням, и его посещал только отставной генерал Любягин, родственник по жене (единственный генерал в нашей семье), да чиновник опекунского совета Клюквин, который занимался его немногосложными делами и один из
всех окружающих
знал в точности, сколько хранится у него капитала в ломбарде.
Желала ли она заслужить расположение Григория Павлыча (он один из
всей семьи присутствовал на похоронах и вел себя так «благородно», что ни одним словом не упомянул об имуществе покойного) или в самом деле не
знала, к кому обратиться; как бы то ни было, но, схоронивши сожителя, она пришла к «братцу» посоветоваться.
Предполагаемый дедушкин капитал составлял центр тяжести, к которому тяготело
все потомство, не исключая и нас, внуков.
Все относились к старику как-то загадочно, потому что никто, повторяю, не
знал достоверно размеров сокровища, которым он обладал. Поэтому наперсница Настасья и чиновник Клюквин служили предметом всевозможных ласкательств.
Всякому хотелось
узнать тайну; всякий подозревал друг друга, а главное, всякий желал овладеть кубышкой врасплох, в полную собственность, так чтоб другим ничего не досталось. Это клало своеобразную печать на семейные отношения. Снаружи
все смотрело дружелюбно и даже слащаво; внутри кипела вражда. По-видимому, дядя Григорий Павлыч был счастливее сестер и даже
знал более или менее точно цифру капитала, потому что Клюквин был ему приятель.
— Теперь мать только распоясывайся! — весело говорил брат Степан, — теперь, брат, о полотках позабудь — баста! Вот они, пути провидения! Приехал дорогой гость, а у нас полотки в опалу попали. Огурцы промозглые, солонина с душком —
все полетит в застольную! Не миновать, милый друг, и на Волгу за рыбой посылать, а рыбка-то кусается! Дед — он пожрать любит — это я
знаю! И сам хорошо ест, и другие чтоб хорошо ели — вот у него как!
— Ладно, — поощряет дедушка, — выучишься — хорошо будешь петь. Вот я смолоду одного архиерейского певчего
знал — так он эту же самую песню пел… ну, пел! Начнет тихо-тихо, точно за две версты, а потом шибче да шибче — и вдруг октавой как раскатится, так даже присядут
все.
— Что, небось,
узнал в ту пору, как кузькину мать зовут! — смеется дедушка, а за ним и
все присутствующие.
Отец вздыхает. Одиночество, как ни привыкай к нему, все-таки не весело. Всегда он один, а если не один, то скучает установившимся домашним обиходом. Он стар и болен, а
все другие здоровы… как-то глупо здоровы. Бегают, суетятся, болтают, сами не
знают, зачем и о чем. А теперь вот притихли
все, и если бы не Степан — никого, пожалуй, и не докликался бы. Умри — и не догадаются.
— А не пойдешь, так сиди в девках. Ты
знаешь ли, старик-то что значит? Молодой-то пожил с тобой — и пропал по гостям, да по клубам, да по цыганам. А старик дома сидеть будет, не надышится на тебя! И наряды и уборы…
всем на свете для молодой жены пожертвовать готов!
— Что вы, сударыня! при такой должности да капитала не иметь!
Все продовольствие: и мука, и крупа, и горох, окромя
всего прочего,
все в ихних руках состоит! Известно, они и насчет капитала опаску имеют.
Узнают, спросят, где взял, чем нажил? — и службы, храни Бог, решат…
— Все-таки… Вернее надо
узнать. Иной с три короба тебе наговорит: капитал да капитал, а на поверку выйдет пшик.
Она входит, слегка подпрыгивая, как будто ничего не
знает. Как будто и освещение, и благоухание монашек,
все это каждый день так бывает. Понятно, что из груди ее вылетает крик изумления при виде нового лица.
Я
знал, например, одного помещика-соседа, за которым числилось не больше семидесяти душ крестьян и который, несмотря на двенадцать человек детей, соблюдал
все правила пошехонского гостеприимства.
— Ничего я не
знаю. Ты у меня
все имения отняла, ты и распоряжайся!
Конон
знал твердо, что он природный малиновецкий дворовый. Кроме того, он помнил, что первоначально его обучали портному мастерству, но так как портной из него вышел плохой, то сделали лакеем и приставили к буфету. А завтра, или вообще когда вздумается, его приставят стадо пасти — он и пастухом будет. В этом заключалось
все его миросозерцание, то сокровенное миросозерцание, которое не формулируется, а само собой залегает в тайниках человеческой души, не освещаемой лучом сознания.
И никогда не интересовался
знать, что из его работы вышло и
все ли у него исправно, как будто выполненная формальным образом лакейская задача сама по себе составляет нечто самостоятельное, не нуждающееся в проверке с практическими результатами.
— Леший его
знает, что у него на уме, — говаривала она, —
все равно как солдат по улице со штыком идет. Кажется, он и смирно идет, а тебе думается: что, ежели ему в голову вступит — возьмет да заколет тебя. Судись, поди, с ним.
— Что в ней! — говорила она, — только слава, что крепостная, а куда ты ее повернешь!
Знает таскает ребят, да кормит, да обмывает их — вот и
вся от нее польза! Плоха та раба, у которой не господское дело, а свои дети на уме!
—
Вся ваша воля, — начал было Сергеич, но спохватился и резко, но резонно ответил: — Вы, сударыня, только не
знай за что народ изводите. Сенька-то, может, и во сне не видал, где брат у него находится… Нечего ему и писать.
— Ищи ты, а я уж устала искавши. Брошу
все, уеду от вас; живите как
знаете.
— На то он и Федот был. Федот-то лучше вашего
всю подноготную
знал, а этот внове. С Федотом-то вы, небойсь, тихим манером разговаривали.
Все споры и недоразумения разрешались при посредстве этого фактора, так что если б его не существовало, то еще бог
знает, не пришлось ли бы пожалеть об нем.
— Ладно. У меня чтобы
всего, и ржи и овса —
всего чтобы сам-сём было. Как хочешь, так и распоряжайся, я
знать ничего не хочу.
Года через четыре после струнниковского погрома мне случилось прожить несколько дней в Швейцарии на берегу Женевского озера. По временам мы целой компанией делали экскурсии по окрестностям и однажды посетили небольшой городок Эвиан, стоящий на французском берегу. Войдя в сад гостиницы, мы, по обыкновению, были встречены целой толпой гарсонов, и беспредельно было мое удивление, когда, всмотревшись пристально в гарсона, шедшего впереди
всех, я
узнал в нем… Струнникова.
—
Всех бы я вас за языки перевешал, да и московских тявкуш кстати! — без церемонии откликался на это известие Арсений Потапыч. — Тяф да тяф, только и
знают, что лают дворняжки! Надо, чтоб
все с ума сошли, чтоб этому статься! А покуда до этого еще не дошло.
И кавалеры оставляли ее в покое и даже находили, что молчание составляет одну из ее привилегий. Еще бог
знает, что она скажет, если заговорит, а тут сиди и любуйся ею — вот и
все!
Это была первая размолвка, но она длилась целый день. Воротившись к Сухаревой, Милочка
весь вечер проплакала и осыпала мужа укорами. Очевидно, душевные ее силы начали понемногу раскрываться, только совсем не в ту сторону, где ждал ее Бурмакин. Он ходил взад и вперед по комнате, ероша волосы и не
зная, что предпринять.
— Не
знаю, не умирала, — отделывалась Паша шуткой, — да что вы, барышня,
все про смерть да про смерть! Вот ужо весна придет, встанем мы с вами, пойдем в лес по ягоды… Еще так отдохнем, что лучше прежнего заживем!
Марья Маревна сконфузилась, но, как женщина справедливая, поняла, что сделала ошибку, и беспрекословно положила обратно на блюдо свою добычу. Возвратившись домой, она прежде
всего поинтересовалась
узнать, прислал ли Струнников обещанную коробьюшку, и, получив утвердительный ответ, приказала подать ее.
Все в доме смотрело сонно, начиная с матушки, которая, не принимая никаких докладов, не
знала, куда деваться от скуки, и раз по пяти на дню ложилась отдыхать, и кончая сенными девушками, которые, сидя праздно в девичьей, с утра до вечера дремали.