Всё это явления случайные, призрачные, преходящие, которые несомненно не оставят ни в истории,
ни в жизни народа ни малейшего следа.
Неточные совпадения
И не будет у нас
ни молока,
ни хлеба,
ни изобилия плодов земных, не говоря уже о науках и искусствах. Мало того: мы можем очутиться
в положении человека, которого с головы до ног облили керосином и зажгли. Допустим, что этот несчастливец и
в предсмертных муках будет свои невзгоды ставить на счет потрясенным основам, но разве это облегчит его страдания? разве воззовет его к
жизни?
Есть у меня и другие доводы, ратующие за Сквозника-Дмухановского против Дракина, но покуда о них умолчу. Однако ж все-таки напоминаю вам: отнюдь я
в Сквозника-Дмухановского не влюблен, а только утверждаю, что все
в этом мире относительно и всякая минута свою собственную злобу имеет. И еще утверждаю, что если
в жизни регулирующим началом является пословица:"Как
ни кинь, все будет клин", то и между клиньями все-таки следует отдавать преимущество такому, который попритупился.
Время, пережитое
в болоте кляуз, раздоров и подвохов, не пройдет безнаказанно
ни в общем развитии
жизни,
ни перед судом истории.
Стрекоза, покачиваясь, словно
в забытьи, беспрерывно кивал всем корпусом, касаясь рукой земли; Дыба и Удав что-то говорили о"пределе", о том, что земная
жизнь есть только вступление, а настоящая
жизнь начнется — там;это же подтвердил и один из дьяконов, сказав, что как
ни мудри, а мимоне проскочишь.
А оттого, милая тетенька, что действительность чересчур уж ревниво оберегается от наплыва каких бы то
ни было просветлений и освежений; оттого, что просветления признаются вредными и вносящими
в жизнь известные осложнения, которые полагают препятствия к слишком бесцеремонному обращению с ней (а это-то последнее и составляет цель всех вожделений).
Что ж! эти приговоры нимало не удивляют меня. Тем, которые позабыли о существовании благородных мыслей, кажется диковинным и дерзким напоминанием об них. Слышите! о благородных мыслях печалиться! Слышите! говорят, что
жизнь тяжела! восклицают певцы патоки с имбирем, и так как у них нет
в запасе
ни доказательств,
ни опровержений, то естественно, что критика их завершается восклицанием: можно ли идти дальше этих геркулесовых столпов кощунства и дерзости!
— Муж жене должен быть голова, господин, а мне такого
ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
Неточные совпадения
Недуг, которого причину // Давно бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать не захотел, // Но к
жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный //
В гостиных появлялся он; //
Ни сплетни света,
ни бостон, //
Ни милый взгляд,
ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Высокой страсти не имея // Для звуков
жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы
ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал
в залог.
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда
в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший
ни разу никого даже запросом о здоровье.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда
в жизни своей
ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества,
в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко:
ни друга,
ни товарища
в детстве!