Неточные совпадения
То
есть, по правде-то
говоря, из нас двоих волновались и"бредили"вы одни, милая тетенька. Я же собственно
говорил: зачем вы, тетенька, к болгарам едете? зачем вы хотите присутствовать на процессе Засулич? зачем вы концерты в пользу курсисток устраиваете? Сядемте-ка лучше рядком, сядем да посидим… Ах, как вы на меня тогда рассердились!
Иде домув муй?"с аккомпанементом гитары
поет — какой еще родственницы нужно!"
Говорил да
говорил, и никак не предвидел, что на нынешнем консервативно-околоточном языке мои симпатии
будут называться укрывательством и попустительством…
Поживите там, подышите воздухом полей, посмотрите, как доят коров и стригут барашков,
поговорите с вашим урядником, полюбуйтесь на житье-бытье мужичков… и вдруг вас осенит мысль: какая я, однако ж, глупенькая
была! бреднями занималась!
Не я один, но и граф Твэрдоонто это заметил."Когда я
был у кормила, —
говорил он мне, — то покуда не издавал циркуляров об голоде — все по горло
были сыты; но однажды нелегкая дернула меня сделать зависящее по сему предмету распоряжение — изо всех углов так и полезло! У самого последнего мужика в брюхе пусто стало!"
Сколько мы, литераторы, волновались: нужно-де ясные насчет книгопечатания законы издать! Только я один
говорил: и без них хорошо! По-моему и вышло: коли хорошо, так и без законов хорошо! А вот теперь посидим да помолчим — смотришь, и законы
будут. Да такие ясные, что небо с овчинку покажется. Ах, господа, господа! представляю себе, как вам
будет лестно, когда вас,"по правилу", начнут в три кнута жарить!
Не в словах дело, а в деле — и это я тоже
говорил. Можно ли дело делать, когда кругом гвалт и шум? — нельзя! Ну, стало
быть, молчи и не мешай!
Человеку дан один язык, чтоб
говорить, и два уха, чтобы слушать; но почему ему дан один нос, а не два — этого я уж не могу доложить, Ах, тетенька, тетенька!
Говорили вы,
говорили, бредили-бредили — и что вышло? Уехали теперь в деревню и стараетесь перед урядником образом мыслей щегольнуть. Да хорошо еще, что хоть теперь-то за ум взялись: а что
было бы, если бы…
Ежели вы устраиваете комфортабельно их жизнь при помощи"бредней" — они
будут говорить: ай да тетенька!
То
есть, собственно
говоря, ничего не разведут, а
будут одно и то же долбить; да ведь это, наконец, ясно!
Тогда он уж бесстрашно может, на всей своей воле, антибредом заняться, и все
будут говорить:"Из какого укромного места этот безвестный рыбарь явился? что-то мы его как будто прежде не замечали!"А между тем — он самый и
есть!
Ибо, по правде
говоря, какой же
был и бред-то ваш, милая тетенька!
Наконец я
говорю: а может
быть, в эту самую минуту какая-нибудь комиссия без шума, без хвастовства, заботится об нас, благополучие наше созидает?
Или,
говоря другими словами, общая польза
есть то, что приносит надзирателям доход (безгрешный) или обеспечивает их спокойствие.
На днях я зашел в курятную лавку и в одну минуту самым простым способом всем тамошним"молодцам"бальзам доверия в сердца пролил."Почем, спрашиваю, пару рябчиков продаете?" — Рубль двадцать, господин! — Тогда, махнув в воздухе тросточкой, как делают все благонамеренные люди, когда желают, чтобы, по щучьему велению, двугривенный превратился в полуимпериал, я воскликнул:"Истинно
говорю вам: не успеет курица яйцо снести, как эта самая пара рябчиков
будет только сорок копеек стоить!"
Но что же нужно сделать для того, чтобы забредило такое подавленное суровою действительностью существо, как Корела? — Очень немногое: нужно только иметь наготове запас фантастических картин, смысл которых
был бы таков: вот радости, которые тебя впереди ожидают! Или,
говоря другими словами, надобно постоянно и без устали лгать.
Я помню, как при мне однажды тамбовский лгунище рассказывал, как его (он
говорил:"одного моего друга", но, по искажениям лица и дрожаниям голоса,
было ясно, что речь идет о нем самом) в клубе за фальшивую игру в карты били.
По форме современное лганье
есть не что иное, как грошовая будничная правда, только вывороченная наизнанку. Лгун
говорит"да"там, где следует сказать"нет", — и наоборот. Только и всего, Нет ни украшений, ни слез, ни смеха, ни перла создания — одна дерюжная, черт ее знает, правда или ложь. До такой степени"черт ее знает", что ежели вам в глаза уже триста раз сряду солгали, то и в триста первый раз не придет в голову, что вы слышите триста первую ложь.
Одно только смущает меня, милая тетенька. Многие думают, что вопрос о пользе «отвода глаз»
есть вопрос более чем сомнительный и что каркать о потрясении основ, когда мы отлично знаем, что последние как нельзя лучше ограждены, — просто бессовестно. А другие идут еще дальше и прямо
говорят, что еще во сто крат бессовестнее, ради торжества заведомой лжи, производить переполох, за которым нельзя распознать ни подлинных очертаний жизни, ни ее действительных запросов и стремлений.
И не
будет у нас ни молока, ни хлеба, ни изобилия плодов земных, не
говоря уже о науках и искусствах. Мало того: мы можем очутиться в положении человека, которого с головы до ног облили керосином и зажгли. Допустим, что этот несчастливец и в предсмертных муках
будет свои невзгоды ставить на счет потрясенным основам, но разве это облегчит его страдания? разве воззовет его к жизни?
В чем же,
говорю, оная похвала
будет состоять?!
"Расплюев! —
говорю я ему, — да вы вспомните, что у вас на лице нет ни одного места, на котором бы следов человеческой пятерни не осталось!"А он в ответ:"Это,
говорит, прежде
было, а с тех пор я исправился!"И что же! представьте себе, я же должен
был от него во все лопатки удирать, потому что ведь он малый серьезный: того гляди, и в участок пригласит!
— И всего-то покойный грибков десяток съел, —
говорит он, — а уж к концу обеда стал жаловаться. Марья Петровна спрашивает: что с тобой, Nicolas? а он в ответ: ничего, мой друг, грибков
поел, так под ложечкой… Под ложечкой да под ложечкой, а между тем в оперу ехать надо — их абонементный день. Ну, не поехал, меня вместо себя послал. Только приезжаем мы из театра, а он уж и отлетел!
Надо всечасно
говорить себе: нет, этому нельзя статься! не может
быть, чтоб бунтующий хлев покорил себе вселенную!
О крепостном праве вспоминает с удовольствием,
говорит, что только тогда и
был настоящий страх божий.
Я недостаточно подробно знаком с памятниками нашей старины, но очень хорошо помню, как покойный папенька
говаривал, что в его время
было в ходу правило: доносчику — первый кнут. Знаю также, что и в позднейшее время существовал закон, по которому лицо, утруждавшее начальство по первым двум пунктам, прежде всего сажали в тюрьму и держали там до тех пор, пока оно не представит ясных доказательств, что написанное в его доносе
есть факт действительный, а не плод злопыхательной фантазии.
Ах, да и дамочки нынче какие-то кровопийственные стали. Нагуливают себе атуры, потрясают бедрами — и, представьте, всё с целями внутренней политики! Прежде, бывало, придет краснощекий Амалат-бек, наговорит с три короба des jolis riens [приятных пустяков (франц.)] и вдруг… А теперь дамочка Амалат-беку своему прежде всего
говорит: сначала проливай кровь, а потом посмотрим… Право, мне кажется, что прежде лучше
было.
И так как Петербург нынче переполнен Пафнутьевыми, которые все приехали понюхать, чем пахнет, то у всех у них вашПафнутьев
был с визитом и всем
говорил, что надобно «взглянуть на положение вещей серьезно», и прежде всего начать с оздоровления корней.
Что-то теперь
будет Пафнутьев у вас, в Торопце,
говорить!
А ежели его, наконец, изловят и приведут в суд, то он
будет говорить: не знаю! не помню!
пил мертвую, и что делал, ничего не помню.
Он
будет надоедать мне, преследовать меня по пятам с нелепыми требованиями,
будет лезть ко мне с поцелуями, истязать меня дружелюбием, а я должен
говорить ему слогом Песни Песней: лоно твое — как чаша благовонная, и нос твой — как кедр ливанский!
С юных лет я ничего не слыхал ни об любвях, ни об выборах, с юных лет скромно обнажал свою грудь и
говорил:
ешь!
Все
будут о"средостениях"
говорить и палкой помахивать.
И наконец князь Мирза-Мамай-Тохтамышев, который,
будучи честнее прочих,
говорит кратко: ннэпаннымаю!
Теперь он
пьет только померанцевку,
говорит только трезвенные слова, трактиры посещает исключительно ради внутренней политики, и обе бакенбарды содержит одинаковой длины и одинаковой пушистости.
— Ну-ну-ну, старик, успокойся!
будем иметь в виду! Вот, господа! добрые-то всегда так
говорят!
Но, дойдя до этих пределов, я вдруг сообразил, что произношу защитительную речь в пользу наяривательного содействия. И, как обыкновенно в этих случаях бывает, начал прислушиваться, я ли это
говорю или кто другой, вот хоть бы этот половой, который, прижав под мышки салфетку, так и
ест нас глазами. К счастью, Ноздрев сразу понял меня. Он
был, видимо, взволнован моими доводами и дружески протягивал мне обе руки.
Однако, господин, — это"мерзавец"опять
говорит, — ежели всякий
будет пьяным рылом называть, а я между тем об себе понимаю, что чувства мои правильные…"Словом сказать, протокол.
Увидел меня: «вам,
говорит, молодой человек, необходимо благой совет дать: ежели вы в публичном месте находитесь, то ведите себя скромно и не оскорбляйте чувств людей, кои, по своему положению…» Сказал, и
был таков.
— Это уж, братец, твое дело. Я и сам
говорю: вместо того, чтоб дома скромненько сидеть, вы все, точно сбесились, на неприятности лезете! Но не об том речь. Узнал ли ты, по крайней мере, кто этот мужчина
был?
И все ему внимали; дети поддакивали и
ели отца глазами, жена
говорила: зато и начальство папеньку награждало!
Так что известно
было не только, кто что
говорил, но и кто что
ел, то
есть установленную ли пищу или неустановленную, в горшке ли сваренную или в другом сосуде.
Разумеется, я прежде всего сгорел со стыда и поспешил оправдаться.
Говорил, что действительно некогда
был либералом, но в то время это
было простительно. Теперь же я убедился, что либеральничанье нужно оставить (и оставил), а надо дело делать.
— Аттестовать на всех распутиях
будут. Павел-то у меня совестлив, а они — наглые. Ведь можно и похвалить так, что после дома не скажешься. Намеднись Павел-то уж узнал, что начальник хотел ему какое-то"выигрышное"дело поручить, а Семен Григорьич отсоветовал. Мой брат,
говорит, очень усердный и достойный молодой человек, но дела, требующие блеска, не в его характере.
— Да ведь я не для прапорщика твоего пишу. Собственно
говоря, я даже не знаю, кто меня
будет читать: может
быть, прапорщик, а может
быть, генерал от инфантерии…
— Вот видишь! и я ему это
говорила! А какой прекрасный мальчик в кадетах
был! Помнишь, оду на восшествие Баттенбергского принца написал...
Прямо так-таки и рассуждаете: опасений нет — стало
быть, о чем же
говорить?
Не
говорите же, голубушка:"вот так потеха!"и не утешайтесь тем, что бессмыслица не представляет серьезной опасности для жизни. Представляет; в том-то и дело, что представляет. Она опасна уж тем, что заменяет своим суматошеством реальную и плодотворную жизнь, и если не изменяет непосредственно жизненной сущности, то загоняет ее в такие глубины, из которых ей не легко
будет вынырнуть даже в минуту воссияния.
Идеал современных проверителей общества (я не
говорю о героях конок и трактирных заведений) в сфере внутренней политики очень прост: чтобы ничего не
было.
Карцером, во времена моего счастливого отрочества, называлось темное, тесное и почти лишенное воздуха место, в которое ввергались преступные школьники, в видах искупления их школьных прегрешений.
Говорят, будто подобные же темные места существовали и существуют еще в острогах (карцер в карцере, всё равно, что государство в государстве), но так как меня от острогов бог еще миловал, то я
буду говорить исключительно о карцере школьном.
Я не
говорю, чтоб начальство
было неправо, но, с другой стороны, по совести спрашиваю: могли ли молодые и неиспорченные сердца иначе поступать?
Неточные совпадения
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес //
Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте не спит // И тихо с няней
говорит:
«Не спится, няня: здесь так душно! // Открой окно да сядь ко мне». — // «Что, Таня, что с тобой?» — «Мне скучно, //
Поговорим о старине». — // «О чем же, Таня? Я, бывало, // Хранила в памяти не мало // Старинных
былей, небылиц // Про злых духов и про девиц; // А нынче всё мне тёмно, Таня: // Что знала, то забыла. Да, // Пришла худая череда! // Зашибло…» — «Расскажи мне, няня, // Про ваши старые года: //
Была ты влюблена тогда?» —
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много
есть; // Куда мне их и перечесть». —
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце
говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели с ним сейчас
была // Так равнодушна, так смела?
Но та, сестры не замечая, // В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не
говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: // То
был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.