Неточные совпадения
Вот настоящие, удручающие мелочи жизни. Сравните их
с приключениями Наполеонов, Орлеанов, Баттенбергов и проч. Сопоставьте
с европейскими концертами — и ответьте сами: какие из них, по всей справедливости, должны сделаться достоянием истории и какие будут отметены ею.
Что до меня, то я даже
ни на минуту не сомневаюсь в ее выборе.
Говорят, будто Баттенберг прослезился, когда ему доложили: «Карета готова!» Еще бы! Все лучше быть каким
ни на есть державцем, нежели играть на бильярде в берлинских кофейнях. Притом же, на первых порах, его беспокоит вопрос:
что скажут свои? папенька
с маменькой, тетеньки, дяденьки, братцы и сестрицы? как-то встретят его прочие Баттенберги и Орлеаны? Наконец, ему ведь придется отвыкать говорить: «Болгария — любезное отечество наше!» Нет у него теперь отечества, нет и не будет!
Свежую убоину он употребляет только по самым большим праздникам, потому
что она дорога, да в деревне ее, пожалуй, и не найдешь, но главное потому,
что тут уж ему не сладить
с расчетом: каково бы
ни было качество убоины, мужик набрасывается на нее и наедается ею до пресыщения.
У него дом больше — такой достался ему при поступлении на место; в этом доме, не считая стряпущей, по крайней мере, две горницы, которые отапливаются зимой «по-чистому», и это требует лишних дров; он круглый год нанимает работницу, а на лето и работника, потому
что земли у него больше, а стало быть, больше и скота — одному
с попадьей за всем недоглядеть; одежда его и жены дороже стоит, хотя бы
ни он,
ни она не имели никаких поползновений к франтовству; для него самовар почти обязателен, да и закуска в запасе имеется, потому
что его во всякое время может посетить нечаянный гость: благочинный, ревизор из уездного духовного правления, чиновник, приехавший на следствие или по другим казенным делам, становой пристав, волостной старшина, наконец, просто проезжий человек, за метелью или непогодой не решающийся продолжать путь.
А он
что? Как вышел из «заведения» коллежским секретарем (лет двенадцать за границей потом прожил, все хозяйству учился), так и теперь коллежский секретарь. Даже земские собрания
ни разу не посетил, в мировые не баллотировался. Связи все растерял,
с бывшими товарищами переписки прекратил,
с деревенскими соседями не познакомился. Только и побывал, однажды в три года, у"интеллигентного работника", полюбопытствовал, как у него хозяйство идет.
— Берите у меня пустота! — советует он мужичкам, — я
с вас
ни денег,
ни сена не возьму — на
что мне! Вот лужок мой всем миром уберете — я и за то благодарен буду! Вы это шутя на гулянках сделаете, а мне — подспорье!
Он берет
с этого объекта все,
что может, берет нагло,
ни перед
чем не задумываясь и зная,
что сегодня он тут, а завтра — в ином месте.
Я не поведу читателя
ни к Одинцову,
ни на Невский, где он гуляет entre chien et loup, [в сумерки (франц.)] ради обострения аппетита и встречи
с бесчисленными шалопаями,
ни даже к Борелю, где он обедает в веселой компании. Везде слышатся одни и те же неосмысленные речи, везде производятся одни и те же паскудные телодвижения. И все это, вместе взятое, составляет то,
что у порядочных людей известно под выражением: «отдавать дань молодости».
— Ежели вы, господа, на этой же почве стоите, — говорил он, — то я
с вами сойдусь. Буду ездить на ваши совещания, пить чай
с булками, и общими усилиями нам, быть может, удастся подвинуть дело вперед. Помилуй! tout croule, tout roule [все рушится, все разваливается (франц.)] — a y нас полезнейшие проекты под сукном по полугоду лежат, и никто
ни о
чем подумать не хочет! Момент, говорят, не наступил; но уловите же наконец этот момент… sacrebleu!.. [черт возьми! (франц.)]
Ничем подобным не могли пользоваться Черезовы по самому характеру и обстановке их труда. Оба работали и утром, и вечером вне дома, оба жили в готовых, однажды сложившихся условиях и, стало быть, не имели
ни времени,
ни привычки,
ни надобности входить в хозяйственные подробности. Это до того въелось в их природу,
с самых молодых ногтей,
что если бы даже и выпал для них случайный досуг, то они не знали бы, как им распорядиться, и растерялись бы на первом шагу при вступлении в практическую жизнь.
Такое положение вещей может продлиться неопределенное время, потому
что общественное течение, однажды проложивши себе русло, неохотно его меняет. И опять-таки в этом коснении очень существенную роль играет солидный читатель. Забравшись в мурью (какой бы то
ни было окраски), он любит понежиться и потягивается в ней до тех пор, пока блохи и другая нечисть не заставят выскочить. Тогда он
с несвойственною ему стремительностью выбегает наверх и высматривает, куда укрыться.
Прежде простец говорил:"мы люди темные", — в надежде укрыться под этим знаменем от вменяемости; теперь он стал избегать такого признания, потому
что понял,
что оно
ни от
чего его не освобождает, но, напротив, дает право распорядиться
с ним по произволению.
Визит кончился. Когда она возвращалась домой, ей было несколько стыдно.
С чем она шла?..
с «супцем»! Да и «супец» ее был принят как-то сомнительно.
Ни одного дельного вопроса она сделать не сумела, никакой помощи предложить. Между тем сердце ее болело, потому
что она увидела настоящее страдание, настоящее горе, настоящую нужду, а не тоску по праздности. Тем не менее она сейчас же распорядилась, чтобы Мирону послали миску
с бульоном, вареной говядины и белого хлеба.
Об этом Лидочку известил сельский священник, спрашивая, как поступить
с господским домом, который совсем разваливается, и
с Фокой и
с Филанидушкой, которые остались
ни при
чем.
Правильна или неправильна идея, полезно или вредно направление, которому служит данный журнал (по-нашему, «газета»), это — вопрос особый; но несомненно,
что идея и направление — существуют,
что они высказываются в каждой строке журнала, не смешиваясь
ни с какими другими идеями и направлениями.
Сначала вырвалось восклицание:"Однако!" — потом:"Чудеса!" — потом:"Это уж
ни на
что не похоже!" — и наконец:"Неужто же этой комедии не будет положен предел?"И
с каждым восклицанием почва общечеловеческой Правды, вместе
с теорией жертв общественного темперамента, все больше и больше погружалась в волны забвения.
Школьное и врачебное дела замялись, потому
что ни педагоги,
ни врачи не получали жалованья; сами члены управы нередко затруднялись относительно уплаты собственного вознаграждения, хотя в большей части случаев все-таки выходили из затруднений
с честью.
Ведь
ни я,
ни Вилков,
ни Торцов не выходили
с оружием в руках, чтобы создать земство, — и вдруг оказывается,
что теперь-то именно и выступила вперед общественная опасность!"Словом сказать, Краснов махнул рукой, посвятил остальное время петербургского пребывания на общественные удовольствия, на истребление бакалеи, на покупку нарядов для семьи и, нагруженный целым ворохом всякой всячины, возвратился восвояси.
Уже на первых шагах он обнаружил особенную наклонность к выуживанию новостей, и хотя ремесло это в провинции небезопасно, однако он сумел так ловко проскальзывать между Сциллой и Харибдой,
что ни с кем серьезно не поссорился.
Он сам как будто опустел. Садился на мокрую скамейку, и думал, и думал. Как
ни резонно решили они
с теткой Афимьей,
что в их звании завсегда так бывает, но срам до того был осязателен,
что давил ему горло. Временами он доходил почти до бешенства, но не на самый срам, а на то,
что мысль о нем неотступно преследует его.
Жизнь течет обычным порядком; обстановка кругом или изменяется, или остается неизменною — все равно «принципы» остаются нетронутыми, так
что ни с какой стороны нет места для тревог…
В эпохи нравственного и умственного умаления, когда реальное дело выпадает из рук, подобные фантасмагории совершаются нередко. Не находя удовлетворений в действительной жизни, общество мечется наудачу и в изобилии выделяет из себя людей, которые
с жадностью бросаются на призрачные выдумки и в них обретают душевный мир.
Ни споры,
ни возражения тут не помогают, потому
что, повторяю, в самой основе новоявленных вероучений лежит не сознательность, а призрачность. Нужен душевный мир — и только.
Все в этой теории казалось так ясно, удободостижимо и вместе
с тем так изобильно непосредственными результатами,
что Имярек всецело отдался ей. Провинция опутала его сетями своей практики, которая даже и в наши дни уделяет не слишком много места для идеалов иной категории. Идеал вождения за нос был как раз ей по плечу. Он не требует
ни борьбы,
ни душевного горения,
ни жертв — одной только ловкости.
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем
с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где?
что там такое?» — // «Ну,
что бы
ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Стремит Онегин? Вы заране // Уж угадали; точно так: // Примчался к ней, к своей Татьяне, // Мой неисправленный чудак. // Идет, на мертвеца похожий. // Нет
ни одной души в прихожей. // Он в залу; дальше: никого. // Дверь отворил он.
Что ж его //
С такою силой поражает? // Княгиня перед ним, одна, // Сидит, не убрана, бледна, // Письмо какое-то читает // И тихо слезы льет рекой, // Опершись на руку щекой.
Опомнилась, глядит Татьяна: // Медведя нет; она в сенях; // За дверью крик и звон стакана, // Как на больших похоронах; // Не видя тут
ни капли толку, // Глядит она тихонько в щелку, // И
что же видит?.. за столом // Сидят чудовища кругом: // Один в рогах,
с собачьей мордой, // Другой
с петушьей головой, // Здесь ведьма
с козьей бородой, // Тут остов чопорный и гордый, // Там карла
с хвостиком, а вот // Полу-журавль и полу-кот.
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, //
С ней навсегда разлучена. // Как тень она без цели бродит, // То смотрит в опустелый сад… // Нигде,
ни в
чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Кто б
ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу
с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты за мной // Здесь
ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний ли мятежных, // Отдохновенья ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!