Неточные совпадения
Настоящих культурных
людей, утробистых, совсем мало стало, да и
те, которые остались, вконец развратились.
Да, нынче утробистый
человек гляди в оба, несмотря на
то что ему благосклонно присвоено название культурного.
Вот это-то «при случае» и сбивает культурную спесь. Так оно ясно, несмотря на внешнюю таинственность, что даже клубные лакеи — и
те понимают. Прежде, бывало, — кому первый кус? — ему, культурному
человеку, кому и по всем утробным правам он следует. А нынче на культурного
человека и смотреть не хотят — прямо ему, действительному статскому советнику Солитеру, несут. Ну, и опешили культурные
люди. — Позвольте, я вашему превосходительству рапортовать буду? — Рапортуй, братец, рапортуй!
Подлость, подлость и подлость! Скоро мы и не
то услышим. «У меня, ваше превосходительство, сын превратными идеями занимается — не прикажете ли его подкузьмить? — отрапортует культурный
человек…» Фуй, мерзость!
И именно с
тех пор ты и смяк, как тебя культурным
человеком назвали.
Это в
те времена такие порядки были, когда ты еще чистопсовым назывался, а теперь шалишь! — теперь ты культурный
человек стал!
Я могу сказать только, что я культурный
человек и что в этом качестве не имею возможности даже «чистосердечного раскаяния в
том принести».
Но едва я притрогивался к вопросу: действительно ли еда из тарелки, а не из плошки составляет непререкаемый признак культурности? — как передо мною вставал другой вопрос: да неужто это может кого-нибудь интересовать? и убудет ли от
того хоть сколько-нибудь
той бесконечной тоски, которая день и ночь гложет культурного
человека, несмотря на
то что он ест из тарелки, а не из плошки?
Сознавать себя культурным
человеком и в
то же время не знать, куда деваться с этою культурностью, — вот истинно трагическое положение!
Вообще это были
люди смышленые и хозяйственные, и в
то время, как другие «ближние
люди» занимались целованием крестов да выщипываньем друг у друга бород по волоску, Лизоблюды всё больше ютились около утробной части, заведовали поварнями, подавали кушанья, служили посредниками в любовных интригах и, проводя в этом занятии время, укреплялись в милостях и приобретали вотчины.
— То-то, что под богом мы нынче ходим. Сегодня сошло, а завтра нет. Ехидные нынче
люди пошли: испытывают. Иной целый разговор с тобой ведет: ты думаешь, он вправду, а он на смех! Вот, года три назад, пришла ко мне бумага насчет распространения специяльных идей. Натурально — письмоводителя: какие, мол, такие специяльные идеи? — А это, говорит, по акцизной части, должно быть. Ну, мне что: по акцизной так по акцизной! — отвечай, братец! Ан после оказалось, что он мне на смех акцизную-то часть ввел!
— Конечно, обидно. Но, с другой стороны, ежели справедливо, что даже «не весьма стыдливая Клио» — и
та зарумянилась,
то, может быть, подвиги, которые вы описывали, были такого сорта, что для ученого и притом семейного
человека…
— Нет, дело совсем не в свойстве подвигов, а в
том, что с производством моим в генеральский чин, истек срок контракта, скрепленного
той печатью, которую вы сейчас видели. С этих пор все в судьбе моей изменилось. Подвиги продолжают совершаться по-прежнему, и профессор Соловьев сам очень хорошо знает это, — но они совершаются уже не мною, а
людьми совсем другого ведомства! Спрашиваю вас: можно ли было поступить оскорбительнее?
— Я — жертва неопытной мечтательности и жажды благородных подвигов, и так как мы едем вместе за границу,
то когда-нибудь я расскажу вам подробно историю моей жизни. Теперь же могу сказать только одно: молодой
человек! берегитесь мечтательности! Ибо мечтательность, даже в границах области предупреждения преступления, далеко не всегда ведет к
тому концу, который она самонадеянно себе предназначила.
Но неизвестность, расстилающаяся впереди, до
того преисполнена мучительных загадочностей, что даже
та ленивая смутность воспоминаний и надежд, которой предается современный русский культурный
человек, ежели он не адвокат, не прокурор, не железнодорожный деятель и не директор банка, представляется ему чем-то вроде убежища.
Буду ли я вообще все
те мерзости проделывать, которые проделывают русские культурные
люди, шлющиеся на теплых водах? Буду ли я уверять, что мы, русские, — свиньи, что правительство у нас революционное, что молодежь наша не признает ни авторитетов, ни государства, ни семейства, ни собственности, что вообще порядочному
человеку в России дышать нельзя и что поэтому следует приобрести виллу в Бадене или в Ницце, а сношения с Россией ограничить получением оброков?
Прокоп принял бокал и, выступя несколько вперед, церемониально поклонился. Я и Стрекоза тоже машинально взяли бокалы и некоторое время совсем по-дурацки стояли с ними, не решаясь, пить или не пить. Восточный
человек между
тем во весь рот улыбался нам.
Надежда Лаврентьевна ничего не понимала и как-то конфузливо оглядывалась. Между
тем принц, с ловкостью восточного
человека, вскочил с своего места, отвернул полу халата, порылся в кармане штанов и поднес Надежде Лаврентьевне шепталу, держа ее между двумя пальцами.
Ей, может быть, захотелось заявить женскую самостоятельность, пойти против общественных условий, против деспотизма своего родства и семейства, а услужливая фантазия убедила ее, положим, на один только миг, что Федор Павлович, несмотря на свой чин приживальщика, все-таки один из смелейших и насмешливейших
людей той, переходной ко всему лучшему, эпохи, тогда как он был только злой шут, и больше ничего.
Неточные совпадения
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в
то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей // На самом утре наших дней.
Быть можно дельным
человеком // И думать о красе ногтей: // К чему бесплодно спорить с веком? // Обычай деспот меж
людей. // Второй Чадаев, мой Евгений, // Боясь ревнивых осуждений, // В своей одежде был педант // И
то, что мы назвали франт. // Он три часа по крайней мере // Пред зеркалами проводил // И из уборной выходил // Подобный ветреной Венере, // Когда, надев мужской наряд, // Богиня едет в маскарад.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя
людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и
то же) // Его честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
В самом деле, необыкновенно странны были своею противуположностью
те чувства, которые родились в сердцах троих беседовавших
людей.
Он был недоволен поведением Собакевича. Все-таки, как бы
то ни было,
человек знакомый, и у губернатора, и у полицеймейстера видались, а поступил как бы совершенно чужой, за дрянь взял деньги! Когда бричка выехала со двора, он оглянулся назад и увидел, что Собакевич все еще стоял на крыльце и, как казалось, приглядывался, желая знать, куда гость поедет.