Неточные совпадения
У всякого мужчины (ежели он, впрочем, не бонапартист
и не отставной русский сановник, мечтающий, в виду Юнгфрау 1(Комментарии к таким сноскам смотри в Примечаниях I), о коловратностях
мира подачек) есть родина,
и в этой родине есть какой-нибудь кровный интерес, в соприкосновении с которым он чувствует себя семьянином, гражданином, человеком.
Вот какие результаты произвел факт, который в принципе должен был пролить
мир и благоволение в сердцах получателей. Судите по этим образчикам, насколько наивны должны быть люди, которые мечтают, что есть какая-нибудь возможность удовлетворить человека, который урывает кусок пирога
и тут же выдает головой
и самого себя,
и своих ублаготворителей?
Только зависть
и жадность у вас первого сорта,
и так как вы эту жадность произвольно смешали с правом, то
и думаете, что вам предстоит слопать
мир.
Во-первых, современный берлинец чересчур взбаламучен рассказами о парижских веселостях, чтоб не попытаться завести
и у себя что-нибудь a l'instar de Paris. [по примеру Парижа] Во-вторых, ежели он не будет веселиться, то не скажет ли об нем Европа: вот он прошел с мечом
и огнем половину цивилизованного
мира, а остался все тем же скорбным главою берлинцем.
Но те, которые удивляют
мир силою экспекторации, — те обыкновенно проделывают все отрасли лечения
и продолжают экспекторировать с прежнею силою.
Литература живет выдумкой,
и чем больше в ней встречается"понеже"
и"поелику", тем осязательнее ее влияние на
мир.
А так как в чиновничьем
мире разногласий не полагается, то, дабы дать время арбузу войти в соглашение с свиным хрящиком, начинают отлынивать
и предаваться боковым движениям.
Казалось (да
и в действительности так было), что причина всех бедствий заключается единственно в Бонапарте, этом постыднейшем из бандитов, когда-либо удручавших
мир позором своего тяготения.
С окончанием войны пьяный угар прошел
и наступило веселое похмелье конца пятидесятых годов. В это время Париж уже перестал быть светочем
мира и сделался сокровищницей женских обнаженностей
и съестных приманок. Нечего было ждать оттуда, кроме модного покроя штанов, а следовательно, не об чем было
и вопрошать. Приходилось искать пищи около себя…
И вот тогда-то именно
и было положено основание той"благородной тоске", о которой я столько раз упоминал в предыдущих очерках.
И точно:"тянет на улицу" —
и шабаш. Ибо парижская улица действительнее всякого"средствица". Озлобленному она проливает
мир в сердце, недугующему — подает исцеление.
И я наверное знаю, что не Лурдская богоматерь это делает, а именно веселая парижская улица.
Соглашались почти единодушно, что, в принципе, амнистия — мера не только справедливая, но
и полезная; что после пяти лет несомненного внутреннего
мира было бы согласно с здравой политикой закончить процесс умиротворения полным забвением прошлых междоусобий.
И все они верой
и правдой служат ему, буржуа, торгующему овошенным товаром где-то в rue de Seze
и твердо верующему, что французское благополучие гораздо успешнее покорит
мир, нежели французское оружие.
Эти остатки, в виде объедков пирогов, котлет, жареного мяса, живности
и даже в виде застывших подливок, продаются в особенном отделении Halles centrales [Центрального рынка]
и известны под именем bijoux. [объедки] Они-то собственно
и составляют главное основание стряпни в тех маленьких ресторанах, в которых питается недостаточное население столицы
мира.
В первой половине прошлого столетия они сделали свое дело, ознаменовав начало умственного возрождения
и дав
миру Вольтеров, Дидро, Гольбахов
и проч.
Успех такого рода извергов — одна из ужаснейших тайн истории; но раз эта тайна прокралась в
мир, все существующее, конкретное
и отвлеченное, реальное
и фантастическое, — все покоряется гнету ее.
Вот если б вам поручили изучить
и описать мундиры, присвоенные учителям латинского языка, или, например, собственными глазами удостовериться, к какому классу эти учителя причислены по должности
и по пенсии…
и притом, в целом
мире!
И я полагаю, что потому именно он так обострился у нас, что нигде в целом
мире не найдется такой массы глупых людей, для которых весь кодекс политической благонадежности выразился в словах: что ж, если у меня душа чиста — милости просим!
Чтобы выйти из этого однообразия, необходимо прежде всего понять, что тут главным действующим лицом является «вера»
и что представление о «вере» объемлет собой не только всего человека, но весь
мир, всю область знания.
Туго приходит в
мир правда,
и притом ценою неслыханных жертв.
Вы задаете себе задачу,
мир, валяющийся во тьме, призвать к свету, на массы болящие
и недугующие пролить исцеление.
Но бывают исторические минуты, когда
и этот
мир,
и эти массы преисполняются угрюмостью
и недоверием, когда они сами непостижимо упорствуют, оставаясь во тьме
и в недугах.
В такие минуты к этому валяющемуся во тьме
и недугах
миру нельзя подойти иначе, как предварительно погрузившись в ту же самую тьму
и болея тою же самою проказой, которая грозит его истребить.
Мир, конечно, не погибнет от этих клевет,
и история не перестанет созидать утешения; но отдельные индивидуумы могут погибнуть.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы //
И заиграет яркий день; // А я, быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, //
И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет
мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной //
И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
И так они старели оба. //
И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, //
И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный своим соседом, // Детьми
и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой
и добрый барин, //
И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб
и бригадир, // Под камнем сим вкушает
мир.
Он слушал Ленского с улыбкой. // Поэта пылкий разговор, //
И ум, еще в сужденьях зыбкой, //
И вечно вдохновенный взор, — // Онегину всё было ново; // Он охладительное слово // В устах старался удержать //
И думал: глупо мне мешать // Его минутному блаженству; //
И без меня пора придет, // Пускай покамест он живет // Да верит
мира совершенству; // Простим горячке юных лет //
И юный жар
и юный бред.
Но я отстал от их союза //
И вдаль бежал… Она за мной. // Как часто ласковая муза // Мне услаждала путь немой // Волшебством тайного рассказа! // Как часто по скалам Кавказа // Она Ленорой, при луне, // Со мной скакала на коне! // Как часто по брегам Тавриды // Она меня во мгле ночной // Водила слушать шум морской, // Немолчный шепот Нереиды, // Глубокий, вечный хор валов, // Хвалебный гимн отцу
миров.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; // Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно
и то же) // Его честили так
и сяк. // Врагов имеет в
мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.