Неточные совпадения
Помилуйте! да от этого человека
за тридевять земель бежать надобно, а
не то
что улыбаться ему!
— А вам-то
что? Это
что еще
за тандрессы такие! Вон Петр Иваныч снеток белозерский хочет возить… а сооружения-то, батюшка, затевает какие! Через Чегодощу мост в две версты — раз; через Тихвинку мост в три версты (тут грузы захватит) — два! Через Волхов мост — три! По горам, по долам, по болотам, по лесам! В болотах морошку захватит, в лесу — рябчика! Зато в Питере настоящий снеток будет!
Не псковский какой-нибудь, я настоящий белозерский! Вкус-то в нем какой — ха! ха!
Хотя этот человек сидит
за своим столом одиноко, но
что не кто другой, а именно он составляет настоящий центр компании — в этом нельзя усомниться.
Очевидно, тут было от
чего ошалеть самому крепкому организму, но старик возвращался домой
не только без всяких признаков пресыщения, но с явным намерением выпить до пропасти и
за обедом.
Помилуйте, — скажет, из-за
чего тут биться! и грошей
не сбирать, да еще какие-то обязанности наблюдать! разве с ними, чертями, так можно!
Смотрит он, например, на девку Палашку, как она коверкается, и в то же время, если
не формулирует, то всем существом сознает: я с этой Палашкой
что хочу, то сделаю: захочу — косу обстригу, захочу —
за Антипку-пастуха замуж выдам!
Это было действительно сладкое сознание; но кончилось дело все-таки тем,
что дяденька же должен был всех приходивших к нему с выражениями сочувствия угощать водкой и пирогом. Так он и умер с сладкою уверенностью,
что не обидел мухи и
что за это, именно
за это, должен был выйти в отставку.
Не то же ли явление повторяется теперь надо мною? Дедушка Матвей Иваныч обидел многих — и жил! Я, его внук, клянусь честью, именно мухи
не обидел и чувствую себя находящимся от жизни в отставке!
За что?
За что? вникните в этот вопрос; вспомните,
что его повторяют многие тысячи людей, и рассудите, каковы должны быть люди, у которых
не выработалось никаких других вопросов, кроме:
за что?
Прокоп, сказав это, залился добродушнейшим смехом. Этот смех — именно драгоценнейшее качество,
за которое решительно нет возможности
не примириться с нашими кадыками.
Не могут они злокознствовать серьезно, сейчас же сами свои козни на смех поднимут. А если который и начнет серьезничать, то, наверное, такую глупость сморозит,
что тут же его в шуты произведут, и пойдет он ходить всю жизнь с надписью «гороховый шут».
— Да обедаем вместе! Тут же,
не выходя, и исполним все,
что долг повелевает! Скверно здесь кормят — это так. И масло горькое, и салфетки какие-то… особливо вон та, в углу,
что ножи обтирают… Ну, батюшка, да ведь
за рублик —
не прогневайтесь!
Один принимает у себя другого и думает: «С каким бы я наслаждением вышвырнул тебя, курицына сына,
за окно, кабы…», а другой сидит и тоже думает: «С каким бы я наслаждением плюнул тебе, гнусному пыжику, в лицо, кабы…» Представьте себе,
что этого «кабы»
не существует — какой обмен мыслей вдруг произошел бы между собеседниками!
Но я почти обезумел от скуки. Никогда я так ясно
не сознавал,
что пора пить водку, как в эту минуту. Прокоп, очевидно, следил
за выражением моего лица, потому
что подошел ко мне, как только кончилось чтение.
И черт его знает,
что это
за смех у Прокопа — никак понять
не могу!
И проходят таким образом часы
за часами спокойно, безмятежно, даже почти весело! Все бы ходил да мечтал, а о
чем бы мечтал — и сам
не знаешь! Вот, кажется, сейчас чему-то блаженно улыбался, по поводу чего-то шевелил губами, а через мгновенье — смотришь, забыл! Да и кто знает? может быть, оно и хорошо,
что забыл…
—
Что же ты после этого
за патриот, коли
не хочешь знать, в
чем нынешняя суть состоит!
Мы струсили, как дети, сами
не зная
чего; мы призрачную жизнь, простую взбалмошлую накипь, признали
за нечто реальное и устойчивое.
Можно ли назвать власть вооруженною, если, для достижения ее, необходимо ехать
за тридцать,
за сорок верст, но и тут трепетать,
что попадешь
не туда, куда надлежит, или же
что власть взглянет на все сие иронически, или отзовется неимением средств и указаний?
"С юных лет получил я сомнение в пользе наук, а затем, постепенно произрастая, все более и более в том сомнении утверждался, так
что ныне, находясь в чине подполковника и с 1807 года в отставке, даже
не за сомнение, а уже
за верное для себя оное почитаю.
Посему, самым лучшим средством достигнуть благополучия почиталось бы совсем покинуть науки, но как, по настоящему развращению нравов, уже повсеместно
за истину принято,
что без наук прожить невозможно, то и нам приходится с сею мыслию примириться, дабы, в противном случае, в военных наших предприятиях какого ущерба
не претерпеть. Как ни велико, впрочем, сие горе, но и оное можно малым сделать, ежели при сем, смотря по обширности и величию нашего отечества, соблюдено будет...
Я даже написал одну повесть (я помню, она называлась «Маланьей»), в которой самыми негодующими красками изобразил безвыходное положение русского крепостного человека, и хотя, по тогдашнему строгому времени, цензура
не пропустила этой повести, но я до сих пор
не могу позабыть (многие даже называют меня
за это злопамятным),
что я автор ненапечатанной повести «Маланья».
И
за что томится!
за то только,
что не хочет"с великим своим удовольствием"предоставить свою дочь Маланью любострастию помещика Пеночкина!
Конечно, осмотревшись кругом, я успокоиваюсь и благодарю моего создателя
за то,
что я
не в лесу, а у себя на мягкой постели.
В следующую
за пропажей председателя ночь я видел свой первый страшный сон. Сначала мне представлялось,
что нашего председателя возят со станции на станцию и,
не выпуская из кибитки, командуют: лошадей! Потом, виделось,
что его обронили в снег…"Любопытно бы знать, — думалось мне, — отроют ли его и скажет ли он: мама! как тот почтительный младенец, о котором некогда повествовала моя няня?"
Я делаю это в ущерб самому себе, потому
что в отмщение
за мое название они ни
за какие деньги
не хотят ни косить мои луга, ни жать мой хлеб; но
что же делать?
Это совсем
не то,
что, например, в Петербурге, где ежели кто и ограбит умирающего родственника, то тотчас же начинает рассчитывать, сколько теперь у него шансов
за получение бубнового туза на спину и сколько против такового получения.
—
Чего финиссе! Вот выпить с тобой — я готов, да и то чтоб бутылка
за семью печатями была! А других делов иметь
не согласен! Потому, ты сейчас: либо конфект от Эйнема подаришь, либо пирогом с начинкой угостишь! Уж это верно!
И
что ж? через какие-нибудь полчаса и Прокоп и Пырков сидели
за одним столом и дружелюбнейшим образом чокались,
что, впрочем,
не мешало Прокопу, от времени до времени, язвить...
Прокоп мигом очистил мою шкатулку. Там было пропасть всякого рода ценных бумаг на предъявителя, но он оставил только две акции Рыбинско-Бологовской железной дороги, да и то лишь для того, чтобы
не могли сказать,
что дворянина одной с ним губернии (очень он на этот счет щекотлив!)
не на
что было похоронить. Все остальное запихал он в свои карманы и даже
за голенищи сапогов.
По-настоящему на этом месте мне следовало проснуться. Умер, ограблен, погребен —
чего ждать еще более? Но после продолжительного пьянственного бдения организм мой требовал
не менее же продолжительного освежения сном, а потому сновидения следовали
за сновидениями,
не прерываясь. И при этом с замечательным упорством продолжали разработывать раз начатую тему ограбления.
— И
что вы грызетесь! — говорил я им иногда под добрую руку, — каждой из вас по двугривенному дать —
за глаза довольно, а вы вот думаете миллион после меня найти и добром поделить
не хотите: все как бы одной захапать!
— Да ведь и то, сударь, с утра до вечера винище трескает, а все лопнуть
не может! — объясняет Андрей и, по обыкновению своему, прибавляет: — И
что за причина такая — понять нельзя!
И вот, в тот самый вечер, камердинер Семен, получивши от Прокопа затрещину
за то,
что, снимая с него на ночь сапоги, нечаянно тронул баринову мозоль,
не только
не стерпел, по обыкновению, нанесенного ему оскорбления, но прямо так-таки и выпалил Прокопу в лицо...
— И
за всем тем намерений своих изменить
не могу-с. Я отнюдь
не скрываю от себя трудностей предстоящей мне задачи; я знаю,
что мне придется упорно бороться и многое преодолевать; но — ma foi! [клянусь!] — я надеюсь! И поверите ли, прежде всего, я надеюсь на вас! Вы сами придете мне на помощь, вы сами снимете с меня часть того бремени, которое я так неохотно взял на себя нести!
Прокоп был вне себя; он, как говорится, и рвал и метал. Я всегда знал,
что он ругатель по природе, но и
за всем тем был изумлен. Таких ругательств, какие в эту минуту расточали уста его, я, признаюсь, даже в соединенном рязанско-тамбовско-саратовско-воронежском клубе
не слыхивал.
Действительно, я вспомнил,
что когда я еще был в школе, то какой-то генерал обозвал меня"щенком"
за то только,
что я зазевался, идя по улице, и
не вытянулся перед ним во фронт. И должен сознаться,
что при одном воспоминании об этом эпизоде моей жизни мне сделалось крайне неловко.
Дяденька Петр Петрович подарил заезжему человеку, маркизу де Безе, пятьдесят дворов (замечательно,
что дяденька и тут
не удержался, чтобы
не пошутить: подарил все дворы через двор, так
что вышла неслыханнейшая чересполосица, расхлебывать которую пришлось его же наследникам)
за то,
что он его утешил.
"
За все один в ответе!" — такого рода восторженные восклицания были до того общеупотребительны,
что ни в ком даже
не возбуждали удивления.
Я уж
не раз порывался к Прелестнову с тех пор, как приехал в Петербург, но меня удерживала свойственная всем провинциалам застенчивость перед печатным словом и его служителями. Нам и до сих пор еще кажется,
что в области печатного слова происходит что-то вроде священнодействия, и мы были бы до крайности огорчены, если бы узнали
за достоверное,
что в настоящее время это дело упрощено до того,
что стоит только поплевать на перо, чтобы вышла прелюбопытнейшая передовая статья.
Составленная из элементов самых разнообразных и никаким правилам
не подчиненных, она представляет для пенкоснимательства арену тем более приличную,
что на оную, в большинстве случаев, являются люди, неискушенные в науках, но одушевляемые единственно жаждой как можно более собрать пенок и продать их по 1 к.
за строчку".
Оно неосновательно уже по тому одному,
что недоброжелатели наши могут возразить нам,
что на Западе белье никогда
не доводится до степени полной заношенности, и
что ежели
за кем есть грешок в некоторой неопрятности, то это именно
за нами.
И я
не могу указать ему на дверь, я должен беседовать с ним, потому
что это дурак привилегированный: у него
за пазухой есть две-три новости, которых я еще
не знаю!
Точно то же ощущал я теперь. Зачем я говорил с этим гордым, непреклонным пенкоснимателем? — думалось мне.
За что он меня сразил?
Что обидного или неприличного"нашел он в том,
что я высказал сомнения моего сердца по поводу Чурилки? Неужели"наука"так неприступна в своей непогрешимости,
что не может взглянуть снисходительно даже на тревоги простецов?
Что это
за люди? — спрашивал я себя: просто ли глупцы, давшие друг другу слово ни под каким видом
не сознаваться в этом? или это переодетые принцы, которым правила этикета
не позволяют ни улыбаться
не вовремя, ни поговорить по душе с человеком,
не посвященным в тайны пенкоснимательской абракадабры? или, наконец, это банда оффенбаховских разбойников, давшая клятву накидываться и скалить зубы на всех, кто к ней
не принадлежит?
— Еще бы! Такое серьезное дело затеяли — да чтобы без дисциплины! Мы, брат, только и дела делаем,
что друг
за другом присматриваем! Впрочем, это еще может уладиться. Только, ради же бога, душа моя!
не расплывайся! Признай, наконец, авторитет"науки"!
Положим,
что здесь идет речь
не о том, чтобы навсегда отстать от привычки платить (только бесшабашные наши свистуны могут остановиться на подобной дикой мысли), но и
за всем тем, положа руку на сердце, мы смеем утверждать: отдалите, по мере возможности, сроки платежа податей — и вы увидите, как расцветут сердца земледельцев!
Но нам возражают: вы сами знаете,
что в июле плательщик благоденствием
не постигнут, — тогда мы спрашиваем: отчего?
что же это
за благоденствие, которое постигает плательщика только в ту минуту, когда ему надлежит нести в казначейство деньги?
Мы очутились на улице вдвоем с Неуважай-Корыто. Воздух был влажен и еще более неподвижен, нежели с вечера. Нева казалась окончательно погруженною в сон; городской шум стих, и лишь внезапный и быстро улетучивавшийся стук какого-нибудь запоздавшего экипажа напоминал,
что город
не совсем вымер. Солнце едва показывалось из-за домовых крыш и разрисовывало причудливыми тенями лицо Неуважай-Корыто. Верхняя половина этого лица была ярко освещена, тогда как нижняя часть утопала в тени.
Я уверен,
что Неуважай-Корыто глубоко презирает и Менандра, и Нескладина, и всех остальных притворщиков. Притворство
не в его характере. Зачем притворяться живыми, когда мы мертвы и когда нет положения более почтенного, как положение мертвого человека? — так убеждает он своих сопенкоснимателей. И ежели он,
за всем тем, якшается с ними, то потому только,
что как ни изловчаются они казаться живыми, все-таки
не могут
не быть мертвыми.
Прежде всего положение пенкоснимателей относительно так называемых"карательных мер"самое благонадежное, и ежели они
за всем тем жалуются,
что им дано мало свободы, то это происходит отчасти вследствие дурной привычки клянчить, а отчасти вследствие того,
что они все-таки забывают,
что при большей свободе они совсем
не могли бы существовать.