Неточные совпадения
Каждое утро, покуда я потягиваюсь
и пью свой кофе, три стука раздаются в дверь моего нумера. Раньше
всех стучит Прокоп.
Естественно, что при такой простоте нравов остается только одно средство оградить свою жизнь от вторжения неприятных элементов — это, откинув
все сомнения, начать снова бить по зубам. Но как бить! Бить — без ясного права на битье; бить —
и в то же время бояться, что
каждую минуту может последовать приглашение к мировому по делу о самовольном избитии!..
— Н-нда… а все-таки как-то… На
каждых пяти верстах по помещику,
и все такое… Черт знает что!
—
И что вы грызетесь! — говорил я им иногда под добрую руку, —
каждой из вас по двугривенному дать — за глаза довольно, а вы вот думаете миллион после меня найти
и добром поделить не хотите:
все как бы одной захапать!
Но часы бьют одиннадцать,
и сестрицы расходятся по углам. Тем не менее сон долгое время не смежает их глаз; как тени, бродят они,
каждая в своем углу,
и все мечтают,
все мечтают.
Невинны! на чем основано это мнение? На том ли, что
все они славословят
и поют хвалу? На том ли, что
все в одно слово прорицают: тише! не расплывайтесь! не заезжайте! не раздражайте?! Прекрасно. Я первый бы согласился, что нет никакой опасности, если бы они кричали"тише!" —
каждый сам по себе. Но ведь они кричат
все вдруг, кричат единогласно — поймите это, ради Христа! Ведь это уж скоп! Ведь этак можно с часу на час ожидать, что они не задумаются кричать"тише!" — с оружием в руках! Ужели же это не анархия?!
Прерванный на минуту разговор возобновился; но едва успел Менандр сообщить, что ладзарони лежат целый день на солнце
и питаются макаронами, как стали разносить чай,
и гости разделились на группы. Я горел нетерпением улучить минуту, чтобы пристать к одной из них
и предложить на обсуждение волновавшие меня сомнения. Но это положительно не удавалось мне, потому что у
каждой группы был свой вопрос, поглощавший
все ее внимание.
—
Все прежде бывало, вашество! — ораторствовал он, —
и говядина была,
и повара были,
и погреба с винами у
каждого были, кто мало-мальски не свиньей жил! Прежде, бывало, ростбиф-то вот какой подадут (Прокоп расставил руки во
всю ширину), а нынче, ежели повар тебе беф-брезе изготовит —
и то спасибо скажи! Батюшка-покойник без стерляжьей-то ухи за стол не саживался, а мне
и с окуньком подадут — нахвалиться не могу!
— Еще бы! Ну, разумеется, экстренный train [поезд.] на наш счет; в Москве
каждому гостю нумер в гостинице
и извозчик; первый день — к Иверской, оттуда на политехническую выставку, а обедать к Турину; второй день — обедня у Василия Блаженного
и обед у Тестова; третий день — осмотр Грановитой палаты
и обед в Новотроицком. А потом экстренный train к Троице, в Хотьков… Пение-то какое, мой друг! Покойница тетенька недаром говаривала: уж
и не знаю, говорит, на земле ли я или на небесах! Надо им
все это показать!
Мы
все вдруг сосредоточились, как отправляющиеся в дальный путь. Даже Веретьев уныло свистнул, вспомнив, как он когда-то нагрубил Астахову, который занимал в настоящее время довольно видный пост.
Каждый старался перебрать в уме
всю жизнь свою… даже такую вполне чистую
и безупречную жизнь, как жизнь Перерепенки
и Прокопа!
Судьи сидели за столом, накрытым белою скатертью. Их было шесть человек,
и все шестеро молодые люди; перед
каждым лежал лист чистой бумаги. Опять-таки клянусь, что
и молодость судей не осталась не замеченною мной,
и я, конечно, сумел бы вывести из этого замечания надлежащее заключение, если б Прокоп, по своему обыкновению, вновь не спутал меня.
—
И как еще, сестрица, благодарить! Вот я
каждый день Лелечке говорю: благодари, говорю, дура! Если б не скончался братец, жила бы я теперь с вами, оболтусихами, в Ветлуге! А у нас, сестрица, на Ветлуге
и мужчин-то
всего один, да
и тот землемер!
Мне
каждый день до тысячи справок нужно,
и все по делам — да-с!
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников, обращаясь ко
всем и каждому.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.