— Нет, не потому это, Пименыч, — прервал писарь, — а оттого, что простой человек, окроме как своего невежества, натурального естества
ни в жизнь произойти не в силах. Ну, скажи ты сам, какие тут, кажется, гласы слышать? известно, трава зябёт, хошь в поле, хошь в лесу — везде одно дело!
Неточные совпадения
«Кому от этого вред! ну, скажите, кому? — восклицает остервенившийся идеолог-чиновник, который великим постом
в жизнь никогда скоромного не едал,
ни одной взятки не перекрестясь не бирал, а о любви к отечеству отродясь без слез не говаривал, — кому вред от того, что вино
в казну не по сорока, а по сорока пяти копеек за ведро ставится!»
И
в самом деле, как бы
ни была грязна и жалка эта
жизнь, на которую слепому случаю угодно было осудить вас, все же она
жизнь, а
в вас самих есть такое нестерпимое желание жить, что вы с закрытыми глазами бросаетесь
в грязный омут — единственную сферу, где вам представляется возможность истратить как попало избыток
жизни, бьющий ключом
в вашем организме.
Так пробыла она несколько минут, и Техоцкий возымел даже смелость взять ее сиятельство за талию: княжна вздрогнула; но если б тут был посторонний наблюдатель, то
в нем не осталось бы
ни малейшего сомнения, что эта дрожь происходит не от неприятного чувства, а вследствие какого-то странного, всеобщего ощущения довольства, как будто ей до того времени было холодно, и теперь вдруг по всему телу разлилась
жизнь и теплота.
И ведь все-то он этак! Там ошибка какая
ни на есть выдет: справка неполна, или законов нет приличных — ругают тебя, ругают, — кажется, и
жизни не рад; а он туда же,
в отделение из присутствия выдет да тоже начнет тебе надоедать: «Вот, говорит, всё-то вы меня под неприятности подводите». Даже тошно смотреть на него. А станешь ему, с досады, говорить: что же, мол, вы сами-то, Яков Астафьич, не смотрите? — «Да где уж мне! — говорит, — я, говорит, человек старый, слабый!» Вот и поди с ним!
Да; жалко, поистине жалко положение молодого человека, заброшенного
в провинцию! Незаметно, мало-помалу, погружается он
в тину мелочей и, увлекаясь легкостью этой
жизни, которая не имеет
ни вчерашнего,
ни завтрашнего дня, сам бессознательно делается молчаливым поборником ее. А там подкрадется матушка-лень и так крепко сожмет
в своих объятиях новобранца, что и очнуться некогда. Посмотришь кругом: ведь живут же добрые люди, и живут весело — ну, и сам станешь жить весело.
Иду я по улице и поневоле заглядываю
в окна. Там целые выводки милых птенцов, думаю я, там любящая подруга
жизни, там чадолюбивый отец, там так тепло и уютно… а я! Я один как перст
в целом мире; нет у меня
ни жены,
ни детей, нет
ни кола
ни двора, некому
ни приютить,
ни приголубить меня, некому сказать мне «папасецка», некому назвать меня «брюханчиком»;
в квартире моей холодно и неприветно. Гриша вечно сапоги чистит [47] или папиросы набивает… Господи, как скучно!
Эта скачка очень полезна; она поддерживает во мне
жизнь, как рюмка водки поддерживает
жизнь в закоснелом пьянице. Посмотришь на него: и руки и ноги трясутся, словно весь он ртутью налит, а выпил рюмку-другую — и пошел ходить как
ни в чем не бывало. Точно таким образом и я: знаю, что на мне лежит долг, и при одном этом слове чувствую себя всегда готовым и бодрым. Не из мелкой корысти, не из подлости действую я таким образом, а по крайнему разумению своих обязанностей, как человека и гражданина.
Я взглянул на его жену; это была молодая и свежая женщина, лет двадцати пяти; по-видимому, она принадлежала к породе тех женщин, которые никогда не стареются, никогда не задумываются, смотрят на
жизнь откровенно, не преувеличивая
в глазах своих
ни благ,
ни зол ее.
И между тем там, за этими толстыми железными затворами,
в этих каменных стенах, куда не проникает
ни один звук,
ни один луч веселого божьего мира, есть также своего рода
жизнь; там также установляются своеобразные отношения, заводятся сильные и слабые, образуется свое общее мнение, свой суд — посильнее и подействительнее суда смотрительского.
Коли хотите, есть у них свои удовольствия, свои отклонения от постоянно суровой, уединенно-эгоистической
жизни, но эти удовольствия, эти увлечения принимают какой-то темный, плотяный характер;
в них нет
ни мягкости,
ни искренней веселости, и потому они легко превращаются
в безобразный и голый разврат.
Я, говорит, не за тем век изжила, чтоб под конец
жизни в панёвщицы произойти; мне, говорит, окромя твоего капиталу, тоже величанье лестно, а какой же я буду человек за твоим за Андрюшкой? — просто последний человек!"На том и порешили, что быть
в здешнем месте Андрюшке только наездом и
ни во что, без согласия Мавры Кузьмовны, не вступаться.
— Муж жене должен быть голова, господин, а мне такого
ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
Неточные совпадения
Недуг, которого причину // Давно бы отыскать пора, // Подобный английскому сплину, // Короче: русская хандра // Им овладела понемногу; // Он застрелиться, слава Богу, // Попробовать не захотел, // Но к
жизни вовсе охладел. // Как Child-Harold, угрюмый, томный //
В гостиных появлялся он; //
Ни сплетни света,
ни бостон, //
Ни милый взгляд,
ни вздох нескромный, // Ничто не трогало его, // Не замечал он ничего.
Высокой страсти не имея // Для звуков
жизни не щадить, // Не мог он ямба от хорея, // Как мы
ни бились, отличить. // Бранил Гомера, Феокрита; // Зато читал Адама Смита // И был глубокий эконом, // То есть умел судить о том, // Как государство богатеет, // И чем живет, и почему // Не нужно золота ему, // Когда простой продукт имеет. // Отец понять его не мог // И земли отдавал
в залог.
Но при всем том трудна была его дорога; он попал под начальство уже престарелому повытчику, [Повытчик — начальник отдела («выть» — отдел).] который был образ какой-то каменной бесчувственности и непотрясаемости: вечно тот же, неприступный, никогда
в жизни не явивший на лице своем усмешки, не приветствовавший
ни разу никого даже запросом о здоровье.
При ней как-то смущался недобрый человек и немел, а добрый, даже самый застенчивый, мог разговориться с нею, как никогда
в жизни своей
ни с кем, и — странный обман! — с первых минут разговора ему уже казалось, что где-то и когда-то он знал ее, что случилось это во дни какого-то незапамятного младенчества,
в каком-то родном доме, веселым вечером, при радостных играх детской толпы, и надолго после того как-то становился ему скучным разумный возраст человека.
Жизнь при начале взглянула на него как-то кисло-неприютно, сквозь какое-то мутное, занесенное снегом окошко:
ни друга,
ни товарища
в детстве!