Неточные совпадения
И
в самом
деле, из этого города даже дороги дальше никуда нет, как будто здесь конец миру. Куда ни взглянете вы окрест — лес, луга да степь; степь, лес и луга; где-где вьется прихотливым извивом проселок, и бойко проскачет по нем телега, запряженная маленькою резвою лошадкой, и опять все затихнет, все потонет
в общем однообразии…
Я не люблю его гостиных,
в которых,
в самом
деле, все глядит как-то неуклюже.
Но мне отрадно и весело шататься по городским улицам, особливо
в базарный
день, когда они кипят народом, когда все площади завалены разным хламом: сундуками, бураками, ведерками и проч.
Чиновники, не обуздываемые
в этот
день никаким присутственным местом, из всех сил устремляются к его превосходительству поздравить с праздником.
Случается, что его превосходительство не совсем благосклонно смотрит на эти поклонения, находя, что они вообще не относятся к
делу, но духа времени изменить нельзя: «Помилуйте, ваше превосходительство, это нам не
в тягость, а
в сладость!»
Верите ли, ваше превосходительство, ведь и
в самом
деле написал бумагу
в палец толщиной, только еще непонятнее первой.
Но я предполагаю, что вы — лицо служащее и не заживаетесь
в Крутогорске подолгу. Вас посылают по губернии обревизовать, изловить и вообще сделать полезное
дело.
— Аким, Аким Сергеев, — торопливо отвечает голос. Ваше любопытство заинтересовано; вы посылаете разведать, что происходит у вас
в соседях, и узнаете, что еще перед вами приехал сюда становой для производства следствия да вот так-то день-деньской и мается.
Да, я люблю тебя, далекий, никем не тронутый край! Мне мил твой простор и простодушие твоих обитателей! И если перо мое нередко коснется таких струн твоего организма, которые издают неприятный и фальшивый звук, то это не от недостатка горячего сочувствия к тебе, а потому собственно, что эти звуки грустно и болезненно отдаются
в моей душе. Много есть путей служить общему
делу; но смею думать, что обнаружение зла, лжи и порока также не бесполезно, тем более что предполагает полное сочувствие к добру и истине.
Лежат
день, лежат другой; у иного и хлеб, что из дому взял, на исходе, а ты себе сидишь
в избе, будто взаправду занимаешься.
Да и времена были тогда другие: нынче об таких случаях и
дел заводить не велено, а
в те поры всякое мертвое тело есть мертвое тело.
Ну, и освобождают, разумеется, за посильное приношение. А то другого заставляет внутренности держать; сами рассудите, кому весело мертвечину ослизлую
в руке иметь, ну, и откупаются полегоньку, — аи, глядишь, и наколотил Иван Петрович рубликов десяток, а и дело-то все пустяковое.
Жил у нас
в уезде купчина, миллионщик, фабрику имел кумачную, большие
дела вел. Ну, хоть что хочешь, нет нам от него прибыли, да и только! так держит ухо востро, что на-поди. Разве только иногда чайком попотчует да бутылочку холодненького разопьет с нами — вот и вся корысть. Думали мы, думали, как бы нам этого подлеца купчишку на
дело натравить — не идет, да и все тут, даже зло взяло. А купец видит это, смеяться не смеется, а так, равнодушествует, будто не замечает.
Что же бы вы думали? Едем мы однажды с Иваном Петровичем на следствие: мертвое тело нашли неподалеку от фабрики. Едем мы это мимо фабрики и разговариваем меж себя, что вот подлец, дескать, ни на какую штуку не лезет. Смотрю я, однако, мой Иван Петрович задумался, и как я
в него веру большую имел, так и думаю: выдумает он что-нибудь, право выдумает. Ну, и выдумал. На другой
день, сидим мы это утром и опохмеляемся.
Слово за словом, купец видит, что шутки тут плохие, хочь и впрямь пруд спущай, заплатил три тысячи, ну, и
дело покончили. После мы по пруду-то маленько поездили, крючьями
в воде потыкали, и тела, разумеется, никакого не нашли. Только, я вам скажу, на угощенье, когда уж были мы все выпивши, и расскажи Иван Петрович купцу, как все
дело было; верите ли, так обозлилась борода, что даже закоченел весь!
Приедет, бывало,
в расправу и разложит все эти аппараты: токарный станок, пилы разные, подпилки, сверла, наковальни, ножи такие страшнейшие, что хоть быка ими резать; как соберет на другой
день баб с ребятами — и пошла вся эта фабрика
в действие: ножи точат, станок гремит, ребята ревут, бабы стонут, хоть святых вон понеси.
Мещанинишку выгнали, да на другой
день не смотря и забрили
в присутствии. А имперьяльчики-то с полу подняли! Уж что смеху у нас было!
Ну, конечно-с, тут разговаривать нечего: хочь и ругнул его тесть, может и чести коснулся, а деньги все-таки отдал. На другой же
день Иван Петрович, как ни
в чем не бывало. И долго от нас таился, да уж после, за пуншиком, всю историю рассказал, как она была.
— Что мне, брат,
в твоей жизни, ты говори
дело. Выручать так выручать, а не то выпутывайся сам как знаешь.
Сторговались они, а на другой
день и приезжают их сиятельство ранехонько. Ну и мы, то есть весь земский суд, натурально тут, все
в мундирах; одного заседателя нет, которого нужно.
А ведь и дел-то он тех
в совершенстве не знал, о которых его сиятельству докладывал, да на остроумие свое понадеялся, и не напрасно.
Дело было зимнее; мертвое-то тело надо было оттаять; вот и повезли мы его
в что ни на есть большую деревню, ну, и начали, как водится, по домам возить да отсталого собирать.
Собрали на другой
день понятых, ну, и тут, разумеется, покорыстоваться желалось: так чтоб не разошлись они по домам, мы и отобрали у них шапки, да
в избу и заперли.
Уж это, я вам доложу, самое последнее
дело, коли человек белокурый да суров еще: от такого ни
в чем пардону себе не жди.
Мечется Фейер как угорелый, мечется и
день и другой — есть рыба, да все не такая, как надо: то с рыла вся
в именинника вышла, скажут: личность; то молок мало, то пером не выходит, величественности настоящей не имеет.
—
В воде-то знамо
дело, что
в воде; да где ее искать-то
в воде?
Повлекут раба божия
в острог, а на другой
день и идет
в губернию пространное донесение, что вот так и так, „имея неусыпное попечение о благоустройстве города“ — и пошла писать. И чего не напишет! И „изуверство“, и „деятельные сношения с единомышленниками“, и „плевелы“, и „жатва“ — все тут есть.
Случалось и мне ему
в этих
делах содействовать — истинно-с диву дался.
Известное
дело, смятение: начнут весь свой припас прятать, а ему все и видно. Отопрут наконец. Стоят они все бледные; бабы, которые помоложе, те больше дрожат, а старухи так совсем воют. И уж все-то он углы у них обшарит, даже
в печках полюбопытствует, и все оттоль повытаскает.
Видят парни, что
дело дрянь выходит: и каменьями-то ему
в окна кидали, и ворота дегтем по ночам обмазывали, и собак цепных отравливали — неймет ничего! Раскаялись. Пришли с повинной, принесли по три беленьких, да не на того напали.
Да и мало ли еще случаев было! Даже покойниками, доложу вам, не брезговал! Пронюхал он раз, что умерла у нас старуха раскольница и что сестра ее сбирается похоронить покойницу тут же у себя, под домом. Что ж он? ни гугу, сударь; дал всю эту церемонию исполнить да на другой
день к ней с обыском. Ну, конечно, откупилась, да штука-то
в том, что каждый раз, как ему деньги занадобятся, каждый раз он к ней с обыском...
А впрочем, мы, чиновники, этого Фейера не любили. Первое
дело, он нас перед начальством исполнительностью
в сумненье приводил, а второе, у него все это как-то уж больно просто выходило, — так, ломит нахрапом сплеча, да и все. Что ж и за удовольствие этак-то служить!
Так было и
в настоящем случае по
делу о пожарных лошадях.
Алексей Дмитрич очень хорошо сознавал, что на месте Желвакова он бы и не так еще упарил лошадей, но порядок службы громко вопиял о мыле и щелоке, и мыло и щелок были употреблены
в дело.
И
в самом
деле, чего тут «тово», когда уж «грязь так грязь и есть» и «всё от бога».
Ну, побранили его высокородие — не повесили же
в самом
деле!
— Экой народ безобразный! зовет есть, словно не знает, кого зовет! Рыба да рыба — обрадовался, что река близко! Ел, кажется, пропасть, а
в животе бурчит, точно три
дня не едал! И изжога эта… Эй, Кшецынский!
— Спят, мол; известно, мол, что им делать, как не спать! ночью едем —
в карете спим,
днем стоим — на квартере спим.
— Убийство, конечно, вещь обыкновенная, это, можно сказать, каждый
день случиться может… а голова! Нет, ты пойми меня, ты вникни
в мои усилия! Голова, братец, это, так сказать, центр, седалище…
Алексей Дмитрич. Но
в чем же
дело? Позвольте… я занят; мне надобно ехать…
Перегоренский (не слушая его). Коварный Живоглот, воспользовавшись темнотою ночи, с толпою гнусных наемников окружил дом торгующего
в селе Чернораменье, по свидетельству третьего рода, мещанина Скурихина, и алчным голосом требовал допустить его к обыску, под предлогом, якобы Скурихин производит торговлю мышьяком. Причем обозвал Скурихина непотребными словами; за оставление же сего
дела втайне, взял с него пятьдесят рублей и удалился с наемниками вспять. Это первый пункт.
— Но вот что
в особенности меня поразило, — продолжает его высокородие, — это то, что эту голову нигде не могут найти! даже Маремьянкин! Vous savez, c'est un coquin pour ces choses-là! [Вы знаете, он ведь мастак
в этих
делах! (франц.)]
Дело было весною, а
в тот год весна была ранняя.
Разумеется, первое
дело самовар, и затем уже является на стол посильная, зачерствевшая от времени закуска, и прилаживается складная железная кровать, без которой
в Крутогорской губернии путешествовать так же невозможно, как невозможно быть станционному дому без клопов и тараканов.
Но страсти, должно полагать, не унимались, потому что когда
дело доходило до «я пла-а-чу, я стрра-а-жду!», то
в голосе его происходила какая-то удивительнейшая штука: словно и ветер воет, и
в то же время сапоги скрипят до истомы.
Живновский
в увлечении, вероятно, позабыл, что перед ним сидит один из смиренных обитателей Крутогорска. Он быстрыми шагами ходил взад и вперед по комнате, потирая руки, и физиономия его выражала нечто плотоядное, как будто
в самом
деле он готов был живьем пожрать крутогорскую страну.
— Драться я, доложу вам, не люблю: это
дело ненадежное! а вот помять, скомкать этак мордасы — уж это наше почтение, на том стоим-с. У нас, сударь,
в околотке помещица жила, девица и бездетная, так она истинная была на эти вещи затейница. И тоже бить не била, а проштрафится у ней девка, она и пошлет ее по деревням милостыню сбирать; соберет она там куски какие —
в застольную: и дворовые сыты, и девка наказана. Вот это, сударь, управление! это я называю управлением.
Брат вышел
в отставку, а Перетычка эта полезла
в гору, перешла, батюшка, к штатским
делам и дослужилась там до чинов генеральских.
Очень великолепен Порфирий Петрович
в мундире,
в те
дни, когда у губернатора бывает прием, и после того
в соборе.
Однако сын не сын управительский, а надели рабу божьему на ноги колодки, посадили
в темную, да на другой
день к допросу: «Куда деньги
девал, что прежде воровал?» Как ни бились, — одних волос отец две головы вытаскал, — однако не признался: стоит как деревянный, слова не молвит. Только когда помянули Парашку — побледнел и затрясся весь, да и говорит отцу...