И Аннинька брала в руки гитару, перекидывала через плечо полосатую перевязь, садилась на стул, клала ногу на ногу и начинала: и-эх! и-ах! И действительно: выходило именно,
точка в точку, так, как у цыганки Матреши.
Неточные совпадения
Долго просидела она таким образом, не молвив ни слова и смотря
в окно
в одну
точку.
Самое лучшее: сидеть и молчать, молчать и смотреть
в одну
точку.
То же молчание, и тот же неподвижный, бессмысленно устремленный
в одну
точку взор.
Она вглядывалась
в полевую даль, вглядывалась
в эти измокшие деревни, которые
в виде черных
точек пестрели там и сям на горизонте; вглядывалась
в белые церкви сельских погостов, вглядывалась
в пестрые пятна, которые бродячие
в лучах солнца облака рисовали на равнине полей, вглядывалась
в этого неизвестного мужика, который шел между полевых борозд, а ей казалось, что он словно застыл на одном месте.
В этом беспорядочном винегрете (вне которого она с полным основанием могла назвать себя tabula rasa) трудно было даже разобраться, а не то что исходную
точку найти.
Да и не мудрено! этот процесс, во времена уны, велся с таким же захватывающим интересом, с каким нынче читается фёльетонный роман,
в котором автор, вместо того чтоб сразу увенчать взаимное вожделение героев, на самом патетическом месте ставит
точку и пишет: продолжение впредь.
У ней была
в распоряжении громадная сила: упорство тупоумия, и так как эта сила постоянно била
в одну
точку: досадить, изгадить жизнь, то по временам она являлась чем-то страшным.
Идя по направлению к зале, вглядывалась
в светящийся круг, образуемый пламенем свечи; возвращаясь назад, усиливалась различить какую-нибудь
точку в сгустившейся мгле.
— Девятый… ай да молодец брат Василий! Седьмой десяток, а поди еще как проказничает! Того гляди, и десятый недалеко… Ну, дай тебе Бог, сударыня, дай Бог! Постой-ка, постой, душенька, дай посмотреть, на кого ты похож! Ну, так и есть, на братца Василья Порфирьича,
точка в точку вылитый в него!
— Может быть, может быть, господин Немврод! Это вы справедливо заметили, что я выдумал. Но если выдумка моя так удачна, что
точка в точку приходится по мне, то полагаю, что не лишен же я на нее права авторской собственности… А! Пашенька-с! и вы тоже вышли подышать весенним воздухом! — прибавил он, отворяя форточку, — знать, забило сердечко тревогу! [64]
— Как же не он, ваша милось, когда след его
точка в точку, пуля к пуле пришлась, как родная сестра, пыжи также, кровь на рубахе… и на одежде… а он одно заладил — не виноват… Заседатель его и так, и эдак, уламывал, шпынял; его, сердечного, в пот ударило — так ничего и не поделал. Нет, уж по моему, коли грех попутал, бух в ноги начальству и на чистую, хотя и не миновать наказания, да душе-то все легче — покаяться. А то вдруг закоренелость эдакая и откуда? Парень был — душа нараспашку…
Чугунов. Он, благодетельница. Думали, ничего из парня не выдет, не учился нигде и грамоте едва знает, отдали частному землемеру в помощники, так все одно, что бросили… И вдруг какое дарование открылось! Что хотите дайте,
точка в точку сделает.
Неточные совпадения
«Пропущенные строфы подавали неоднократно повод к порицанию и насмешкам (впрочем, весьма справедливым и остроумным). Автор чистосердечно признается, что он выпустил из своего романа целую главу,
в коей описано было путешествие Онегина по России. От него зависело означить сию выпущенную главу
точками или цифром; но во избежание соблазна решился он лучше выставить вместо девятого нумера осьмой над последней главою Евгения Онегина и пожертвовать одною из окончательных строф:
Записка Плюшкина отличалась краткостию
в слоге: часто были выставлены только начальные слова имен и отчеств и потом две
точки.
Открыто-пустынно и ровно все
в тебе; как
точки, как значки, неприметно торчат среди равнин невысокие твои города; ничто не обольстит и не очарует взора.
Но ничуть не бывало! Следовательно, это не та беспокойная потребность любви, которая нас мучит
в первые годы молодости, бросает нас от одной женщины к другой, пока мы найдем такую, которая нас терпеть не может: тут начинается наше постоянство — истинная бесконечная страсть, которую математически можно выразить линией, падающей из
точки в пространство; секрет этой бесконечности — только
в невозможности достигнуть цели, то есть конца.
Как: из-за того, что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с бредом, уже, может быть, начинавшейся
в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя
в углу никого не видавший,
в рубище и
в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась
точками кипения и замерзания воды.