Неточные совпадения
— Вот и для сирот денежки прикапливаю, а что они прокормлением да уходом стоят — ничего уж
с них не беру! За мою хлеб-соль, видно,
Бог мне заплатит!
— Вот видишь, ты и молчишь, — продолжала Арина Петровна, — стало быть, сам чувствуешь, что блохи за тобой есть. Ну, да уж
Бог с тобой! Для радостного свидания, оставим этот разговор.
Бог, мой друг, все видит, а я… ах, как давно я тебя насквозь понимаю! Ах, детушки, детушки! вспомните мать, как в могилке лежать будет, вспомните — да поздно уж будет!
— Благодарю моего
Бога, что не допустил меня, наряду
с холопами, предстать перед лицо свое!
— Вот теперь вы — паинька! — сказал он, — ах! хорошо, голубушка, коли кто
с Богом в ладу живет! И он к
Богу с молитвой, и
Бог к нему
с помощью. Так-то, добрый друг маменька!
— Ну, не маленькие, и сами об себе помыслите! А я… удалюсь я
с Аннушкиными сиротками к чудотворцу и заживу у него под крылышком! Может быть, и из них у которой-нибудь явится желание
Богу послужить, так тут и Хотьков рукой подать! Куплю себе домичек, огородец вскопаю; капустки, картофельцу — всего у меня довольно будет!
— Вот ты меня бранишь, а я за тебя
Богу помолюсь. Я ведь знаю, что ты это не от себя, а болезнь в тебе говорит. Я, брат, привык прощать — я всем прощаю. Вот и сегодня — еду к тебе, встретился по дороге мужичок и что-то сказал. Ну и что ж! и Христос
с ним! он же свой язык осквернил! А я… да не только я не рассердился, а даже перекрестил его — право!
— Кто? я-то! Нет, мой друг, я не граблю; это разбойники по большим дорогам грабят, а я по закону действую. Лошадь его в своем лугу поймал — ну и ступай, голубчик, к мировому! Коли скажет мировой, что травить чужие луга дозволяется, — и
Бог с ним! А скажет, что травить не дозволяется, — нечего делать! штраф пожалуйте! По закону я, голубчик, по закону!
— Прощай, друг! не беспокойся! Почивай себе хорошохонько — может, и даст
Бог! А мы
с маменькой потолкуем да поговорим — может быть, что и попридумаем! Я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил… рыбки солененькой, да грибков, да капустки — так ты уж меня извини! Что? или опять надоел? Ах, брат, брат!.. ну-ну, уйду, уйду! Главное, мой друг, не тревожься, не волнуй себя — спи себе да почивай! Хрр… хрр… — шутливо поддразнил он в заключение, решаясь наконец уйти.
— Ах нет, маменька, не говорите! Всегда он… я как сейчас помню, как он из корпуса вышел: стройный такой, широкоплечий, кровь
с молоком… Да, да! Так-то, мой друг маменька! Все мы под
Богом ходим! сегодня и здоровы, и сильны, и пожить бы, и пожуировать бы, и сладенького скушать, а завтра…
— Против всего нынче науки пошли. Против дождя — наука, против вёдра — наука. Прежде бывало попросту: придут да молебен отслужат — и даст
Бог. Вёдро нужно — вёдро Господь пошлет; дождя нужно — и дождя у
Бога не занимать стать. Всего у
Бога довольно. А
с тех пор как по науке начали жить — словно вот отрезало: все пошло безо времени. Сеять нужно — засуха, косить нужно — дождик!
— Правда ваша, батюшка, святая ваша правда. Прежде, как Богу-то чаще молились, и земля лучше родила. Урожаи-то были не нынешние, сам-четверт да сам-пят, — сторицею давала земля. Вот маменька, чай, помнит? Помните, маменька? — обращается Иудушка к Арине Петровне
с намерением и ее вовлечь в разговор.
— Вот это так спаржа! В Петербурге за этакую спаржу рублик серебрецом платить надо. Покойный братец сам за нею ухаживал! Вон она,
Бог с ней, толстая какая!
— Ах, маменька, маменька! проказница вы — право! Велите-ка тарантас-то отложить, да
с Богом на старое гнездышко… Право! — лебезил Иудушка.
— Эк у тебя спина какая…
Бог с ней! — невольно вырывается у Арины Петровны.
— То-то вот и есть. Мы здесь мудрствуем да лукавим, и так прикинем, и этак примерим, а
Бог разом, в один момент, все наши планы-соображения в прах обратит. Вы, маменька, что-то хотели рассказать, что
с вами в двадцать четвертом году было?
— Вот тебе и на! — произносит Порфирий Владимирыч, — ах, Володя, Володя! не добрый ты сын! дурной! Видно, не молишься
Богу за папу, что он даже память у него отнял! как же быть-то
с этим, маменька?
— Не
бог знает что случилось — и завтра панихидку отслужишь. И панихидку и обеденку — всё справим. Все я, старая да беспамятная, виновата.
С тем и ехала, чтобы напомнить, да все дорогой и растеряла.
— Чего не можно! Садись!
Бог простит! не нарочно ведь, не
с намерением, а от забвения. Это и
с праведниками случалось! Завтра вот чем свет встанем, обеденку отстоим, панихидочку отслужим — все как следует сделаем. И его душа будет радоваться, что родители да добрые люди об нем вспомнили, и мы будем покойны, что свой долг выполнили. Так-то, мой друг. А горевать не след — это я всегда скажу: первое, гореваньем сына не воротишь, а второе — грех перед
Богом!
А теперь поужинаем — и
с Богом, на боковую!
Но он молился не потому, что любил
Бога и надеялся посредством молитвы войти в общение
с ним, а потому, что боялся черта и надеялся, что
Бог избавит его от лукавого.
— Ну, спал — так и слава
Богу. У родителей только и можно слатйнько поспать. Это уж я по себе знаю: как ни хорошо, бывало, устроишься в Петербурге, а никогда так сладко не уснешь, как в Головлеве. Точно вот в колыбельке тебя покачивает. Так как же мы
с тобой: попьем чайку, что ли, сначала, или ты сейчас что-нибудь сказать хочешь?
— Нет, нет, нет! Не хочу я твои пошлости слушать! Да и вообще — довольно. Что надо было высказать, то ты высказал. Я тоже ответ тебе дал. А теперь пойдем и будем чай пить. Посидим да поговорим, потом поедим, выпьем на прощанье — и
с Богом. Видишь, как
Бог для тебя милостив! И погодка унялась, и дорожка поглаже стала. Полегоньку да помаленьку, трюх да трюх — и не увидишь, как доплетешься до станции!
— Ну вот! ну, слава
Богу! вот теперь полегче стало, как помолился! — говорит Иудушка, вновь присаживаясь к столу, — ну, постой! погоди! хоть мне, как отцу, можно было бы и не входить
с тобой в объяснения, — ну, да уж пусть будет так! Стало быть, по-твоему, я убил Володеньку?
— Маменька! душенька! Христос
с вами! успокойтесь, голубушка!
Бог милостив! все устроится!
— Ну,
Бог милостив, маменька! — продолжал Иудушка, — главное, в обиду себя не давайте! Плюньте на хворость, встаньте
с постельки да пройдитесь молодцом по комнате! вот так!
Может быть, даже кой-что из моего здесь осталось — ну, да
Бог с ним! сироткам и
Бог велел подавать!
— Ну-ну, что старое поминать! Кислым молоком кормили, а вишь какую,
Бог с тобой, выпоили! На могилку-то поедешь, что ли?
—
Бог знает что вы, дядя, говорите!
с гитарой!
— Умер, дружок, умер и Петенька. И жалко мне его,
с одной стороны, даже до слез жалко, а
с другой стороны — сам виноват! Всегда он был к отцу непочтителен — вот
Бог за это и наказал! А уж ежели что
Бог в премудрости своей устроил, так нам
с тобой переделывать не приходится!
И хоть бы я что-нибудь тебе дурное сказал, или дурно против тебя поступил, или обиду бы какую-нибудь ты от меня видела — ну, тогда
Бог бы
с тобой!
Хоть и велит
Бог от старшего даже поучение принять — ну, да уж если я тебя обидел,
Бог с тобой! сердись на меня!
Кабы не
Бог, была бы ты теперь одна, не знала бы, как
с собою поступить, и какую просьбу подать, и куда подать, и чего на эту просьбу ожидать.
«И что бы ей стоило крошечку погодить, — сетовал он втихомолку на милого друга маменьку, — устроила бы все как следует, умнехонько да смирнехонько — и Христос бы
с ней! Пришло время умирать — делать нечего! жалко старушку, да коли так
Богу угодно, и слезы наши, и доктора, и лекарства наши, и мы все — всё против воли Божией бессильно! Пожила старушка, попользовалась! И сама барыней век прожила, и детей господами оставила! Пожила, и будет!»
— Вот одного Володьку
Бог взял — другого Володьку дал! — как-то совсем некстати сорвалось у него
с мысли; но он тотчас же подметил эту неожиданную игру ума и мысленно проговорил: «тьфу! тьфу! тьфу!»
— Птицам ум не нужен, — наконец сказал он, — потому что у них соблазнов нет. Или, лучше сказать, есть соблазны, да никто
с них за это не взыскивает. У них все натуральное: ни собственности нет, за которой нужно присмотреть, ни законных браков нет, а следовательно, нет и вдовства. Ни перед
Богом, ни перед начальством они в ответе не состоят: один у них начальник — петух!
— А ежели при этом еще так поступать, как другие… вот как соседушка мой, господин Анпетов, например, или другой соседушка, господин Утробин… так и до греха недалеко. Вон у господина Утробина: никак,
с шесть человек этой пакости во дворе копается… А я этого не хочу. Я говорю так: коли
Бог у меня моего ангела-хранителя отнял — стало быть, так его святой воле угодно, чтоб я вдовцом был. А ежели я, по милости Божьей, вдовец, то, стало быть, должен вдоветь честно и ложе свое нескверно содержать. Так ли, батя?
— Язва ты, язва! — сказал он, — дьявол в тебе сидит, черт… тьфу! тьфу! тьфу! Ну, будет. Завтра, чуть свет, возьмешь ты Володьку, да скорехонько, чтоб Евпраксеюшка не слыхала, и отправляйтесь
с Богом в Москву. Воспитательный-то знаешь?
«Вот батя намеднись про оттепель говорил, — сказал он самому себе, — ан Бог-то морозцу вместо оттепели послал! Морозцу, да еще какого! Так-то и всегда
с нами бывает! Мечтаем мы, воздушные замки строим, умствуем, думаем и
Бога самого перемудрить — а
Бог возьмет да в одну минуту все наше высокоумие в ничто обратит!»
— А ты знаешь ли, как
Бог за неблагодарность-то наказывает? — как-то нерешительно залепетал он, надеясь, что хоть напоминание о
Боге сколько-нибудь образумит неизвестно
с чего взбаламутившуюся бабу. Но Евпраксеюшка не только не пронялась этим напоминанием, но тут же на первых словах оборвала его.
— Я, маменька, не сержусь, я только по справедливости сужу… что правда, то правда — терпеть не могу лжи!
с правдой родился,
с правдой жил,
с правдой и умру! Правду и
Бог любит, да и нам велит любить. Вот хоть бы про Погорелку; всегда скажу, много, ах, как много денег вы извели на устройство ее.
— Ты думаешь, Бог-то далеко, так он и не видит? — продолжает морализировать Порфирий Владимирыч, — ан Бог-то — вот он. И там, и тут, и вот
с нами, покуда мы
с тобой говорим, — везде он! И все он видит, все слышит, только делает вид, будто не замечает. Пускай, мол, люди своим умом поживут; посмотрим, будут ли они меня помнить! А мы этим пользуемся, да вместо того чтоб
Богу на свечку из достатков своих уделить, мы — в кабак да в кабак! Вот за это за самое и не подает нам
Бог ржицы — так ли, друг?
Иудушка в течение долгой пустоутробной жизни никогда даже в мыслях не допускал, что тут же, о бок
с его существованием, происходит процесс умертвия. Он жил себе потихоньку да помаленьку, не торопясь да
Богу помолясь, и отнюдь не предполагал, что именно из этого-то и выходит более или менее тяжелое увечье. А, следовательно, тем меньше мог допустить, что он сам и есть виновник этих увечий.