Неточные совпадения
Однажды бурмистр из дальней вотчины, Антон Васильев, окончив барыне Арине Петровне Головлевой доклад о своей поездке
в Москву для сбора оброков с проживающих по паспортам крестьян и уже получив от нее разрешение идти
в людскую, вдруг как-то таинственно замялся на
месте, словно бы за ним было еще какое-то слово и дело, о котором он и решался и не решался доложить.
Она не приметила даже, что
в это самое время девчонка Дуняшка ринулась было с разбега мимо окна, закрывая что-то передником, и вдруг, завидев барыню, на мгновение закружилась на одном
месте и тихим шагом поворотила назад (
в другое время этот поступок вызвал бы целое следствие).
— Не иначе, что так будет! — повторяет Антон Васильев, — и Иван Михайлыч сказывал, что он проговаривался: шабаш! говорит, пойду к старухе хлеб всухомятку есть! Да ему, сударыня, коли по правде сказать, и деваться-то, окроме здешнего
места, некуда. По своим мужичкам долго
в Москве не находится. Одежа тоже нужна, спокой…
Он сел
в Москве, у Рогожской,
в один из так называемых «дележанов»,
в которых
в былое время езжали, да и теперь еще кой-где ездят мелкие купцы и торгующие крестьяне, направляясь
в свое
место в побывку.
«Дележан» ехал по направлению к Владимиру, и тот же сердобольный трактирщик Иван Михайлыч вез на свой счет Степана Владимирыча, взявши для него
место и уплачивая за его харчи
в продолжение всей дороги.
— Во-вторых, сейчас бы штучку себе завел.
В Курске ходил я к владычице молебен служить, так одну видел… ах, хороша штучка! Веришь ли, ни одной-то минуты не было, чтоб она спокойно на
месте постояла!
Все понимали, что перед ними постылый, который пришел
в постылое
место, пришел навсегда, и нет для него отсюда выхода, кроме как ногами вперед на погост.
Как за папеньку-то я шла, у него только и было, что Головлево, сто одна душа, да
в дальних
местах, где двадцать, где тридцать — душ с полтораста набралось!
С утра, чуть брезжил свет, уж весь горизонт был сплошь обложен ими; облака стояли словно застывшие, очарованные; проходил час, другой, третий, а они всё стояли на одном
месте, и даже незаметно было ни малейшей перемены ни
в колере, ни
в очертаниях их.
Казалось, он весь погрузился
в безрассветную мглу,
в которой нет
места не только для действительности, но и для фантазии.
Улитушка уходит; на минуту водворяется тяжелое молчание. Арина Петровна встает с своего
места и высматривает
в дверь, точно ли Улитушка ушла.
В таком-то
месте чужая земля врезывалась
в дачу — хорошо было бы эту землю прикупить;
в таком-то
месте можно бы хуторок отдельный устроить, да покосцу мало, и тут, по смежности, и покосец продажный есть — ах, хорош покос!
В коляске, на почетном
месте, восседал Порфирий Головлев без шапки и крестился на церковь; против него сидели два его сына: Петенька и Володенька.
— А вот католики, — продолжает Иудушка, переставая есть, — так те хотя бессмертия души и не отвергают, но, взамен того, говорят, будто бы душа не прямо
в ад или
в рай попадает, а на некоторое время…
в среднее какое-то
место поступает.
Тем не менее первое время по переселении
в Погорелку она еще бодрилась, хлопотливо устроивалась на новом
месте и выказывала прежнюю ясность хозяйственных соображений.
Она вглядывалась
в полевую даль, вглядывалась
в эти измокшие деревни, которые
в виде черных точек пестрели там и сям на горизонте; вглядывалась
в белые церкви сельских погостов, вглядывалась
в пестрые пятна, которые бродячие
в лучах солнца облака рисовали на равнине полей, вглядывалась
в этого неизвестного мужика, который шел между полевых борозд, а ей казалось, что он словно застыл на одном
месте.
— Как знать, милый друг маменька! А вдруг полки идут! Может быть, война или возмущение — чтоб были полки
в срок на
местах! Вон, намеднись, становой сказывал мне, Наполеон III помер, — наверное, теперь французы куролесить начнут! Натурально, наши сейчас вперед — ну, и давай, мужичок, подводку! Да
в стыть, да
в метель, да
в бездорожицу — ни на что не посмотрят: поезжай, мужичок, коли начальство велит! А нас с вами покамест еще поберегут, с подводой не выгонят!
Он довольно охотно ездил
в Головлево, особливо с тех пор, как вышел
в офицеры, но не потому, чтобы находил удовольствие беседовать с отцом, а просто потому, что всякого человека, не отдавшего себе никакого отчета
в жизненных целях, как-то инстинктивно тянет
в свое
место.
Но теперь он, очевидно, приехал по нужде, по принуждению, вследствие чего он не выразил даже ни одного из тех знаков радостного недоумения, которыми обыкновенно ознаменовывает всякий блудный дворянский сын свой приезд
в родное
место.
Вдруг нынешнее Головлево исчезнет, и на
месте его очутится новое Головлево, с новою обстановкой,
в которой он…
Вставши утром, она по привычке садилась к письменному столу, по привычке же начинала раскладывать карты, но никогда почти не доканчивала и словно застывала на
месте с вперенными
в окно глазами.
Неизвестно, дошло ли до Петеньки это письмо; но не дальше как через месяц после его отсылки Порфирий Владимирыч получил официальное уведомление, что сын его, не доехавши до
места ссылки, слег
в одном из попутных городков
в больницу и умер.
Это была уже не прежняя наивная, малокровная и несколько вялая девушка, которая
в Дубровине и
в Погорелке, неуклюже покачиваясь и потихоньку попевая, ходила из комнаты
в комнату, словно не зная, где найти себе
место.
Погост стоял уединенно,
в стороне от всякого селения; неподалеку от церкви ютились почерневшие избы священника и причетников, а кругом во все стороны стлалась сиротливая снежная равнина, на поверхности которой по
местам торчал какой-то хворост.
Давно ли рвалась она на волю, давно ли Погорелка казалась ей постылою — и вот теперь вдруг ее сердце переполнило какое-то болезненное желание пожить
в этом постылом
месте.
И вся эта перестановка как-то незаметно для нее самой случилась: шла она куда-то
в хорошее
место, но, вместо одной двери, попала
в другую.
В единственной чистой комнате дома, которая служила приемною, царствовала какая-то унылая нагота; по стенам было расставлено с дюжину крашеных стульев, обитых волосяной материей,
местами значительно продранной, и стоял такой же диван с выпяченной спинкой, словно грудь у генерала дореформенной школы;
в одном из простенков виднелся простой стол, покрытый загаженным сукном, на котором лежали исповедные книги прихода, и из-за них выглядывала чернильница с воткнутым
в нее пером;
в восточном углу висел киот с родительским благословением и с зажженною лампадкой; под ним стояли два сундука с матушкиным приданым, покрытые серым, выцветшим сукном.
Это была своего рода беллетристика
в скучном журнале,
в котором читатель ожидает встретиться с исследованиями о сухих туманах, и о
месте погребения Овидия — и вдруг, вместо того, читает...
Да и не мудрено! этот процесс, во времена уны, велся с таким же захватывающим интересом, с каким нынче читается фёльетонный роман,
в котором автор, вместо того чтоб сразу увенчать взаимное вожделение героев, на самом патетическом
месте ставит точку и пишет: продолжение впредь.
— Вот и слава Богу! одного Володьку Бог взял, другого — дал! Вот оно, Бог-то!
В одном
месте теряешь, думаешь, что и не найдешь — ан Бог-то возьмет да
в другом
месте сторицей вознаградит!
— Часто мы видим, что люди не только впадают
в грех мысленный, но и преступления совершают — и всё через недостаток ума. Плоть искушает, а ума нет — вот и летит человек
в пропасть. И сладенького-то хочется, и веселенького, и приятненького, а
в особенности ежели женский пол… как тут без ума уберечись! А коли ежели у меня есть ум, я взял канфарки или маслица; там потер,
в другом
месте подсыпал — смотришь, искушение-то с меня как рукой сняло!
— Чтоб ему хорошо там было! не как-нибудь, а настоящим бы манером! Да билетец, билетец-то выправь. Не забудь! По билету мы его после везде отыщем! А на расходы я тебе две двадцатипятирублевеньких отпущу. Знаю ведь я, все знаю! И там сунуть придется, и
в другом
месте барашка
в бумажке подарить… Ахти, грехи наши, грехи! Все мы люди, все человеки, все сладенького да хорошенького хотим! Вот и Володька наш! Кажется, велик ли, и всего с ноготок, а поди-ка, сколько уж денег стоит!
Вдали виднелись черные поля, по
местам испещренные белыми пятнами снега, еще державшегося
в низких
местах и ложбинах.
Порфирий Владимирыч сидел на
месте и как-то мучительно мотал головой, точно его и
в самом деле к стене прижали. По временам из груди его даже вырывались стоны.
Весь его день шел однажды заведенным порядком; все
в доме группировалось лично около него и ради него; все делалось
в свое время; всякая вещь находилась на своем
месте — словом сказать, везде царствовала такая неизменная точность, что он даже не придавал ей никакого значения.
Вставая утром, он не находил на обычном
месте своего платья и должен был вести продолжительные переговоры, чтобы получить чистое белье, чай и обед ему подавали то спозаранку, то слишком поздно, причем прислуживал полупьяный лакей Прохор, который являлся к столу
в запятнанном сюртуке и от которого вечно воняло какою-то противной смесью рыбы и водки.
Теперь эти свойства всецело перенеслись на отвлеченную, фантастическую почву, где уже не имелось
места ни для отпора, ни для оправданий, где не было ни сильных, ни слабых, где не существовало ни полиции, ни мировых судов (или, лучше сказать, существовали, но единственно
в видах ограждения его, Иудушкиных, интересов) и где, следовательно, он мог свободно опутывать целый мир сетью кляуз, притеснений и обид.
Порфирий Владимирыч сидел
в засаленном халате, из которого
местами выбивалась уж вата; он был бледен, нечесан, оброс какой-то щетиной вместо бороды.
— По здешнему
месту один вал десяти рублей стоит, а кабы
в Москву, так и цены бы ему, кажется, не было! Ведь это — какой вал! его на тройке только-только увезти! да еще другой вал, потоньше, да бревно, да семеричок, да дров, да сучьев… ан дерево-то, бедно-бедно,
в двадцати рублях пойдет.
Порфирий Владимирыч снова рассчитывает мысленно, сколько стоит большой вал, сколько вал поменьше, сколько строевое бревно, семерик, дрова, сучья. Потом складывает, умножает,
в ином
месте отсекает дроби,
в другом прибавляет. Лист бумаги наполняется столбцами цифр.
Довольный тем, что успел на самом деле доказать Илье справедливость своего мнения насчет Гараньки, Порфирий Владимирыч с
места преступления заходит мысленно
в избу полесовщика и делает приличное поучение.
— Нет, маменька, не говорите! оно, конечно, сразу не видно, однако как тут рубль,
в другом
месте — полтина, да
в третьем — четвертачок… Как посмотришь да поглядишь… А впрочем, позвольте, я лучше сейчас все на цифрах прикину! Цифра — святое дело; она уж не солжет!
С деньгами накуплю я себе билетов, положу
в верное
место и стану пользоваться процентами!
Но, под влиянием недавней поездки
в «свое
место», Аннинька рассердилась. Между сестрами завязался горячий разговор, а потом произошла и размолвка. Невольно вспомнилось при этом Анниньке, как воплинский батюшка говорил, что трудно
в актерском звании «сокровище» соблюсти.
Прошла Святая; на Фоминой начались спектакли, и Аннинька узнала, что на
место сестры уже выписана из Казани девица Налимова, актриса неважная, но зато совершенно беспрепятственная
в смысле телодвижений.
Причем для придания своему рассказу большего вероятия присовокупил, что проданная пустошь была так названа потому, что при крепостном праве
в этом лесу «застали» девку Дашку и тут же на
месте наказывали за это розгами.
Следующее лето было ужасно. Мало-помалу сестер начали возить по гостиницам к проезжающим господам, и на них установилась умеренная такса. Скандалы следовали за скандалами, побоища за побоищами, но сестры были живучи, как кошки, и все льнули, все желали жить. Они напоминали тех жалких собачонок, которые, несмотря на ошпаривания, израненные, с перешибленными ногами, все-таки лезут
в облюбованное
место, визжат и лезут. Держать при театре подобные личности оказывалось неудобным.
Что же касается до юниц, то и они,
в мере своей специальности, содействуют возрождению семьи, то есть удачно выходят замуж, и затем обнаруживают столько такта
в распоряжении своими атурами, что без труда завоевывают видные
места в так называемом обществе.