Неточные совпадения
Намеднись я
с Крестьян Иванычем в Высоково на базар ездил, так он мне: «Как это вы, русские, лошадей своих так калечите? говорит, — неужто ж, говорит, ты не понимаешь, что лошадь
твоя тебе хлеб дает?» Ну, а нам как этого не понимать?
— Да-с, претерпел-таки. Уж давно думаю я это самое Монрепо побоку — да никому, вишь, не требуется. Пантелею Егорову предлагал: «Купи, говорю! тебе, говорю, все одно, чью кровь ни сосать!» Так нет, и ему не нужно! «В
твоем, говорит, Монрепо не людям, а лягушкам жить!» Вот, сударь, как нынче бывшие холопы-то
с господами со своими поговаривают!
Зная
твое доброе сердце, я очень понимаю, как тягостно для тебя должно быть всех обвинять; но если начальство
твое желает этого, то что же делать, мой друг! — обвиняй! Неси сей крест
с смирением и утешай себя тем, что в мире не одни радости, но и горести! И кто же из нас может сказать наверное, что для души нашей полезнее: первые или последние! Я, по крайней мере, еще в институте была на сей счет в недоумении, да и теперь в оном же нахожусь.
Благородные
твои чувства, в письме выраженные, очень меня утешили, а сестрица Анюта даже прослезилась, читая философические
твои размышления насчет человеческой закоренелости. Сохрани этот пламень, мой друг! сохрани его навсегда. Это единственная наша отрада в жизни, где, как тебе известно, все мы странники, и ни один волос
с головы нашей не упадет без воли того, который заранее все знает и определяет!
Никогда, даже когда была молода, ни одного романа
с таким интересом не читывала,
с каким прочла последнее
твое письмо. Да, мой друг! мрачны, ах, как мрачны те ущелия, в которых, лишенная христианской поддержки, душа человеческая преступные свои ковы строит!
— Я-то сержусь! Я уж который год и не знаю, что за «сердце» такое на свете есть! На мужичка сердиться! И-и! да от кого же я и пользу имею, как не от мужичка! Я вот только тебе по-христианскому говорю: не вяжись ты
с мужиком! не
твое это дело! Предоставь мне
с мужика получать! уж я своего не упущу, всё до копейки выберу!
Да и один ли становой! один ли исправник! Вон Дерунов и партикулярный человек, которому ничего ни от кого не поручено, а попробуй поговори-ка
с ним по душе! Ничего-то он в психологии не смыслит, а ежели нужно, право, не хуже любого доктора философии всю
твою душу по ниточке разберет!
Когда давеча Николай Осипыч рассказывал, как он ловко мужичков окружил, как он и в
С., и в Р. сеть закинул и довел людей до того, что хоть задаром хлеб отдавай, — разве Осип Иваныч вознегодовал на него? разве он сказал ему:"Бездельник! помни, что мужику точно так же дорога его собственность, как и тебе
твоя!"? Нет, он даже похвалил сына, он назвал мужиков бунтовщиками и накричал
с три короба о вреде стачек, отнюдь, по-видимому, не подозревая, что «стачку», собственно говоря, производил он один.
Не дал ты ему вина — он тебя
с сердцов спалил, да и соседей
твоих зауряд!
"Нет, не ври, а верное дело, что я ничем
твоего попа не хуже… даже звание у нас
с ним одно!
Они видеть друг друга не могли без того, чтоб мысленно не произнести — она:"Ах, если б ты знал, как меня от одного
твоего вида тошнит!", он:"Ах, если б ты знала,
с каким бы я удовольствием ноги своей сюда не поставил, кабы только от меня это зависело!"
Наконец и они приехали. Феденька, как соскочил
с телеги, прежде всего обратился к Пашеньке
с вопросом:"Ну, что, а слюняй
твой где?"Петеньку же взял за голову и сряду три раза на ней показал, как следует ковырять масло. Но как ни спешил Сенечка, однако все-таки опоздал пятью минутами против младших братьев, и Марья Петровна, в радостной суете, даже не заметила его приезда. Без шума подъехал он к крыльцу, слез
с перекладной, осыпал ямщика укоризнами и даже пригрозил отправить к становому.
Сенечка мой милый! это все
твое!"То представлялось ему, что и маменька умерла, и братья умерли, и Петенька умер, и даже дядя, маменькин брат,
с которым Марья Петровна была в ссоре за то, что подозревала его в похищении отцовского духовного завещания, и тот умер; и он, Сенечка, остался общим наследником…
Женщина — это существо особенное, c'est un etre indicible et mysterieux, как ты сам очень мило определил ее в
твоем письме (как странно звучит
твое «тррах» рядом
с этим милым определением!).
Конечно, это еще немного (я уверен даже, что ты найдешь в этом подтверждение
твоих нравоучений), но я все-таки продолжаю думать, что ежели мои поиски и не увенчиваются со скоростью телеграфного сообщения, то совсем не потому, что я не пускаю в ход"aperГus historiques et litteraires", [исторических и литературных рассуждений (франц.)] а просто потому, что, по заведенному порядку, никакое представление никогда
с пятого акта не начинается.
Ротмистр, в
твоем описании, выходит очень смешон. И я уверена, что Полина вместе
с тобой посмеялась бы над этим напомаженным денщиком, если б ты пришел
с своим описанием в то время, когда борьба еще была возможна для нее. Но я боюсь, что роковое решение уж произнесено, такое решение, из которого нет другого выхода, кроме самого безумного скандала.
Ты просто бесишь меня. Я и без того измучен, почти искалечен дрянною бабенкою, а ты еще пристаешь
с своими финесами да деликатесами, avec tes blagues? [со своими шутками (франц.)] Яраскрываю
твое письмо, думая в нем найти дельныйсовет, а вместо того, встречаю описания каких-то «шелковых зыбей» да «masses de soies et de dentelles». Connu, ma chere! [массы шелка и кружев. Знаем мы все это, дорогая! (франц.)] Спрашиваю тебя: на кой черт мне все эти dentell'и, коль скоро я не знаю, что они собою прикрывают!
Наталья Кирилловна,
твоя мать, а моя жена, вчерашнего числа в ночь бежала, предварительно унеся из моего стола (посредством подобранного ключа) две тысячи рублей. Пишет, будто бы для свидания
с Базеном бежит, я же наверно знаю, что для канканов в Closerie des lilas. [Сиреневой беседке (франц.)] Но я не много о том печалюсь, а трепещу только, как бы, навешавшись в Париже досыта, опять не воротилась ко мне.
— В том-то и дело, друг мой, что крестьянам эта земля нужна — в этом-то и выгода
твоя! А владели ли они или не владели — это всегда обделать было можно: Савва Силыч
с удовольствием бы для родного похлопотал. Не отдай ты эти «Кусточки» — ведь цены бы теперь
твоему имению не было!
— Итак, будем продолжать. Ты говоришь:"Эльзас-лотарингцы обязываются примириться
с тем положением, в которое поставили их результаты войны, и не имеют права ссылаться на старое отечество, когда сила обстоятельств подарила их отечеством новым". Я говорю:"Эльзас-лотарингцы обязываются примириться
с тем положением, в которое поставили их результаты войны, и не имеют права ссылаться на старое отечество, когда сила обстоятельств подарила их отечеством новым". Воля
твоя, но мы говорим совершенно одно и то же!
— Напротив того, — урезониваю я ее, — есть радость, и даже большая. Дети
твои государству послужат, и этого одного достаточно, чтоб утешить тебя в разлуке
с ними.
Неточные совпадения
Как грустно мне
твое явленье, // Весна, весна! пора любви! // Какое томное волненье // В моей душе, в моей крови! //
С каким тяжелым умиленьем // Я наслаждаюсь дуновеньем // В лицо мне веющей весны // На лоне сельской тишины! // Или мне чуждо наслажденье, // И всё, что радует, живит, // Всё, что ликует и блестит, // Наводит скуку и томленье // На душу мертвую давно, // И всё ей кажется темно?
Татьяна, милая Татьяна! //
С тобой теперь я слезы лью; // Ты в руки модного тирана // Уж отдала судьбу свою. // Погибнешь, милая; но прежде // Ты в ослепительной надежде // Блаженство темное зовешь, // Ты негу жизни узнаешь, // Ты пьешь волшебный яд желаний, // Тебя преследуют мечты: // Везде воображаешь ты // Приюты счастливых свиданий; // Везде, везде перед тобой //
Твой искуситель роковой.
Чей взор, волнуя вдохновенье, // Умильной лаской наградил //
Твое задумчивое пенье? // Кого
твой стих боготворил?» // И, други, никого, ей-богу! // Любви безумную тревогу // Я безотрадно испытал. // Блажен, кто
с нею сочетал // Горячку рифм: он тем удвоил // Поэзии священный бред, // Петрарке шествуя вослед, // А муки сердца успокоил, // Поймал и славу между тем; // Но я, любя, был глуп и нем.
Она зари не замечает, // Сидит
с поникшею главой // И на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо
твое как маков цвет». —
Так, полдень мой настал, и нужно // Мне в том сознаться, вижу я. // Но так и быть: простимся дружно, // О юность легкая моя! // Благодарю за наслажденья, // За грусть, за милые мученья, // За шум, за бури, за пиры, // За все, за все
твои дары; // Благодарю тебя. Тобою, // Среди тревог и в тишине, // Я насладился… и вполне; // Довольно!
С ясною душою // Пускаюсь ныне в новый путь // От жизни прошлой отдохнуть.