Я жму руки пустоплясам всех партий и лагерей, и не только не чувствую при этом никакой неловкости, но даже вполне убежден, что русский фрондёр, у которого нет ничего на уме, кроме «благих начинаний» (вроде, например, земских учреждений), иначе не может и поступать.
Напротив того, я чувствую, что субъект, произносящий эти предостережения, сам ходит на цыпочках, словно боится кого разбудить; что он серьезно чего-то ждет, и в ожидании, пока придет это «нечто», боится не только за будущее ожидаемого, но и за меня, фрондёра, за меня, который непрошеным участием может скомпрометировать и «дело обновления», и самого себя.
Я явился к нему в настроении фрондёра, которому совершенно безразлично, если его весьма немилостиво выпроводят вон, а ушёл совершенно обезоруженный и покорённый.
Словом, не меньше часа ушло на перестроение медлительных и бестолковых фрондёров в корявую, с изгибами дождевого червя, колонну.
Это событие лишало главного аргумента фрондёров, недовольных ранними шагами регентши.
Я явился к нему в настроении фрондёра, которому совершенно безразлично, если его весьма немилостиво выпроводят вон, а ушёл совершенно обезоруженный и покорённый.