Неточные совпадения
Мне его так
же хотелось попотчевать, как прежних ямщиков, когда они в обмане приличались; но щедрость моя, давая на водку городскому повозчику, побудила софийских ямщиков запрячь мне поскорее лошадей, и в самое
то время, когда я намерялся сделать преступление на спине комиссарской, зазвенел на дворе колокольчик.
— Ступай
же, мой друг, и как скоро получишь,
то возвращайся поспешно и нимало не медли; я тебе скажу спасибо не одно.
Если бы воссел на сии корабли,
то, в веселиях начав путешествие и в веселиях его скончая, столь
же бы много сделал открытий, сидя на одном месте (и в моем государстве), толико
же бы прославился; ибо ты бы почтен был твоим государем.
Когда
же прочтешь,
то знаю, что кражи моей наружу не выведешь; ибо не
тот один вор, кто крал, но и
тот, кто принимал, — так писано в законе русском.
Между
тем как в кибитке моей лошадей переменяли, я захотел посетить высокую гору, близ Бронниц находящуюся, на которой, сказывают, в древние времена до пришествия, думаю, славян, стоял храм, славившийся тогда издаваемыми в оном прорицаниями, для слышания коих многие северные владельцы прихаживали. На
том месте, повествуют, где ныне стоит село Бронницы, стоял известный в северной древней истории город Холмоград. Ныне
же на месте славного древнего капища построена малая церковь.
Безбожник, тебя отрицающий, признавая природы закон непременный, тебе
же приносит
тем хвалу, хваля тебя паче нашего песнопения.
Кто скажет, что, вступая в супружество, помышлял о наследии и потомках; а если имел сие намерение,
то блаженства ли их ради произвести их желал или
же на сохранение своего имени?
Ведайте, что лучшее плясание ничего не представляет величественного; и если некогда тронуты будете зрением оного,
то любострастие будет
тому корень, все
же другое оному постороннее.
Когда
же я узрел, что вы в суждениях ваших вождаетесь рассудком,
то предложил вам связь понятий, ведущих к познанию бога; уверен во внутренности сердца моего, что всещедрому отцу приятнее зрети две непорочные души, в коих светильник познаний не предрассудком возжигается, но что они сами возносятся к начальному огню на возгорение.
Яко
же шественник, отдаляяся среды стези, вдается опасности ввергнутися в
тот или другой ров, таково бывает шествие во нравственности.
Последуя
тому, что налагают на нас обычаи и нравы, мы приобретем благоприятство
тех, с кем живем. Исполняя предписание закона, можем приобрести название честного человека. Исполняя
же добродетель, приобретем общую доверенность, почтение и удивление, даже и в
тех, кто бы не желал их ощущать в душе своей. Коварный афинский сенат, подавая чашу с отравою Сократу, трепетал во внутренности своей пред его добродетелию.
Если
же наикраснейшими деяниями жизни прикрывать будете коварство, ложь, вероломство, сребролюбие, гордость, любомщение, зверство, —
то хотя ослепите современников ваших блеском ясной наружности, хотя не найдете никого столь любящего вас, да представит вам зерцало истины, не мните, однако
же, затмить взоры прозорливости.
Ложная стыдливость воспретила мне ее в
том предостеречь; она
же не остерегалася отравителя своего в горячности своей к нему.
Не ведаю и
того, бросилась ли сия новая Геро в озеро или
же в следующую ночь паки топила баню для путешественника.
Нравы валдайские переселилися и в близлежащий почтовый стан, Зимногорье. Тут для путешественника такая
же бывает встреча, как и в Валдаях. Прежде всего представятся взорам разрумяненные девки с баранками. Но как молодые мои лета уже прошли,
то я поспешно расстался с мазаными валдайскими и зимногорскими сиренами.
Мне
то до слез каждый день; мне бы уж хотелось самой иметь такова
же паренька…
Если
же ты добрый человек и не ругаешься над бедными,
то, взяв от тебя деньги, лихие люди мало ли что подумают.
Крестьянка не хотела у меня взять непорочных, благоумышленных ста рублей, которые в соразмерности состояний долженствуют быть для полковницы, советницы, майорши, генеральши пять, десять, пятнадцать тысяч или более; если
же госпоже полковнице, майорше, советнице или генеральше (в соразмерности моего посула едровской ямщичихе), у которой дочка лицом недурна или только что непорочна, и
того уже довольно, знатной боярин седмидесятой, или, чего боже сохрани, седмьдесят второй пробы, посулит пять, десять, пятнадцать тысяч, или глухо знатное приданое, или сыщет чиновного жениха, или выпросит в почетные девицы,
то я вас вопрошаю, городские матушки, не ёкнет ли у вас сердечко? не захочется ли видеть дочку в позлащенной карете, в бриллиантах, едущую четвернею, если она ходит пешком, или едущую цугом вместо двух заморенных кляч, которые ее таскают?
В остатках погибших градов, где общее блаженство некогда водворялось, обрящем развалины училищ, больниц, гостиниц, водоводов, позорищ и
тому подобных зданий; во градах
же, где известнее было «я», а не «мы», находим остатки великолепных царских чертогов, пространных конюшен, жилища зверей.
Какая
же прибыль, что из пустыни соделал селитьбы, если другие населения
тем сделал пустыми?
Если
же приобрел населенную страну,
то исчисли убийства твои и ужаснися.
Но если принужденная работа дает меньше плода,
то не достигающие своея цели земные произведения толико
же препятствуют размножению народа.
Но нередкий в справедливом негодовании своем скажет нам:
тот, кто рачит о устройстве твоих чертогов,
тот, кто их нагревает,
тот, кто огненную пряность полуденных растений сочетает с хладною вязкостию северных туков для услаждения расслабленного твоего желудка и оцепенелого твоего вкуса;
тот, кто воспеняет в сосуде твоем сладкий сок африканского винограда;
тот, кто умащает окружие твоей колесницы, кормит и напояет коней твоих;
тот, кто во имя твое кровавую битву ведет со зверями дубравными и птицами небесными, — все сии тунеядцы, все сии лелеятели, как и многие другие, твоея надменности высятся надо мною: над источившим потоки кровей на ратном поле, над потерявшим нужнейшие члены тела моего, защищая грады твои и чертоги, в них
же сокрытая твоя робость завесою величавости мужеством казалася; над провождающим дни веселий, юности и утех во сбережении малейшия полушки, да облегчится, елико
то возможно, общее бремя налогов; над не рачившим о имении своем, трудяся деннонощно в снискании средств к достижению блаженств общественных; над попирающим родством, приязнь, союз сердца и крови, вещая правду на суде во имя твое, да возлюблен будеши.
Если
же всегда пребудут няньки и опекуны,
то ребенок долго ходить будет на помочах и совершенный на возрасте будет каляка.
Долг
же ее в отношении сего может быть только
тот, чтобы воспрещать продажу язвительных сочинений.
[Такого
же рода ценсор не дозволял, сказывают, печатать
те сочинения, где упоминалося о боге, говоря: я с ним дела никакого не имею.
На разуме редко оставит черту, и
то слабую; на сердце
же никогда.
Буде власть шествует стезею, ей назначенной,
то не возмутится от пустого звука клеветы, яко
же господь сил не тревожится хулением.
Если
же называть его станет именованиями смрадными и бранными словами поносить, как
то на рынках употребительно,
то сие есть личность, но язвительная и недозволенная.
Судия
же пред светом и пред поставившим его судиею да оправдится едиными делами [Г. Дикинсон, имевший участие в бывшей в Америке перемене и
тем прославившийся, будучи после в Пенсильвании президентом, не возгнушался сражаться с наступавшими на него.
Прощаяся со мною, порицатель ценсуры дал мне небольшую тетрадку. Если, читатель, ты нескучлив,
то читай, что перед тобою лежит. Если
же бы случилось, что ты сам принадлежишь к ценсурному комитету,
то загни лист и скачи мимо.
Некоторые глупые, дерзновенные и невежды попускаются переводить на общий язык таковые книги. Многие ученые люди, читая переводы сии, признаются, что ради великой несвойственности и худого употребления слов они непонятнее подлинников. Что
же скажем о сочинениях, до других наук касающихся, в которые часто вмешивают ложное, надписывают ложными названиями и
тем паче славнейшим писателям приписывают свои вымыслы, чем более находится покупщиков.
Сказанное нами довольно известно. Что
же помыслим о
том, что в писаниях кафолическия церкви находится зависящее от строжайшего рассмотрения? Многое в пример поставить можем, но для сего намерения довольно уже нами сказанного.
Ибо
те, которые были сведущи в языке латинском, казалось, были уже ограждены от заблуждения, ему неприступны и, что читали, понимали ясно и некриво [Сравнить с ним можно дозволение иметь книги иностранные всякого рода и запрещение таковых
же на языке народном.].
Прострите
тьму и почувствуйте на себе оковы, — если не всегда оковы священного суеверия,
то суеверия политического, не столь хотя смешного, но столь
же пагубного.
Везде, однако
же, духовенство присвояло себе право производить ценсуру над изданиями; и когда в 1650 году учреждена была во Франции ценсура гражданская,
то богословский факультет Парижского университета новому установлению противуречил, ссылаяся, что двести лет он пользовался сим правом.
Мы недавно читали, — да восплачут французы о участи своей и с ними человечество! — мы читали недавно, что народное собрание, толико
же поступая самодержавно, как доселе их государь, насильственно взяли печатную книгу и сочинителя оной отдали под суд за
то, что дерзнул писать против народного собрания.
Сверх
же того в стихотворении, так, как и во всех вещах, может господствовать мода, и если она хотя несколько имеет в себе естественного,
то принята будет без прекословия.
Он очень туг и труден на изречение ради частого повторения буквы Т и ради соития частого согласных букв, «бства
тьму претв.», — на десять согласных три гласных, а на российском языке толико
же можно писать сладостно, как и на италианском…
Следующие 8 строф содержат прорицания о будущем жребии отечества, которое разделится на части, и
тем скорее, чем будет пространнее. Но время еще не пришло. Когда
же оно наступит, тогда
Приметив мое смятение, известием о смерти его отца произведенное, он мне сказал, что сделанное мне обещание не позабудет, если я
того буду достоин. В первый раз он осмелился мне сие сказать, ибо, получив свободу смертию своего отца, он в Риге
же отпустил своего надзирателя, заплатив ему за труды его щедро. Справедливость надлежит отдать бывшему моему господину, что он много имеет хороших качеств, но робость духа и легкомыслие оные помрачают.
Да скорее
же, а
то я тебя… — говорил он, подняв плеть над головою дрожащего старосты.
Подошед к нему, я в дрожащую его руку толико
же дрожащею от боязни, не тщеславия ли ради
то делаю, положил ему рубль.