Неточные совпадения
На другой день приезда моего в Москву (14 марта) комедиант Яковлев вручил мне твою записку из Оренбурга.
Не стану тебе рассказывать, как мне приятно было получить о тебе весточку; ты довольно меня знаешь,
чтоб судить о радости моей без всяких изъяснений. Оставил я Петербург
не так, как хотелось, вместо пяти тысяч достал только две и
то после долгих и несносных хлопот. Заплатил
тем, кто более нуждались, и отправился на первый случай с маленьким запасом.
Вслед за сим приходят
те две [
Те две — А. В. Якушкина и ее мать, Н.Н.Шереметева.] и вызывают меня, но как наш командир перепугался и я
не хотел,
чтоб из этого вышла им какая-нибудь неприятность,
то и
не пошел в коридор; начал между
тем ходить вдоль комнаты, и добрая Якушкина в дверь меня подозвала и начала говорить, спрося,
не имею ли я в чем-нибудь надобности и
не хочу ли вам писать.
Я прошу поцеловать ручку у батюшки и матушки. Если провидению
не угодно,
чтоб мы здесь увиделись, в чем, впрочем, я
не отчаиваюсь,
то будем надеяться, что бог, по милосердию своему, соединит нас там, где
не будет разлуки. Истинно божеская религия
та, которая из надежды сделала добродетель. Обнимите всех добрых друзей.
В первом вашем письме вы изложили весь ваш быт и сделали его как бы вновь причастным семейному вашему кругу. К сожалению, он
не может нам дать
того же отчета — жизнь его бездейственная, однообразная! Живет потому, что провидению угодно,
чтоб он жил; без сего убеждения с трудом бы понял, к чему ведет теперешнее его существование. Впрочем,
не огорчайтесь: человек, когда это нужно, находит в себе
те силы, которые и
не подозревал; он собственным опытом убедился в сей истине и благодарит бега.
Во всем, что вы говорите, я вижу с утешением заботливость вашу о будущности;
тем более мне бы хотелось,
чтоб вы хорошенько взвесили причины, которые заставляют меня как будто вам противоречить, и
чтоб вы согласились со мною, что человек, избравший путь довольно трудный, должен рассуждать
не одним сердцем,
чтоб без упрека идти по нем до конца.
О детях в последнем письме говорят, что недели через три обещают удовлетворительный ответ. Значит, нужна свадьба для
того,
чтоб дети были дома. Бедная власть, для которой эти цыпушки могут быть опасны. Бедный отец, который на троне,
не понимает их положения. Бедный Погодин и бедная Россия, которые называют его царем-отцом!.. [Речь идет об «ура-патриотических» брошюрах М. П. Погодина.]
Нельзя же,
чтоб часть населения
того же государства была обречена быть местом извержения
тех, которых
не терпят в другой его части.
Меня удивил твой вопрос о Барятинском и Швейковском. И
тот и другой давно
не существуют. Один кончил жизнь свою в Тобольске, а другой — в Кургане. Вообще мы
не на шутку заселяем сибирские кладбища. Редкий год,
чтоб не было свежих могил. Странно, что ты
не знал об их смерти. Когда я писал к тебе, мне и
не пришло в мысль обратиться к некрологии, которая, впрочем, в нашем кругу начинает заменять историю…
Вы удивляетесь, что Ивану Александровичу отказали приехать в Тобольск, а я дивлюсь, что он просился. Надобно было просить ехать в виде золотоискателя. Я читал его письмо Орлову и ответ Орлова. Странно только
то, что Орлов при свидании в Москве с Ив. Ал. сказал,
чтоб он написал к нему и потом ничего
не сделал. Впрочем, все это в порядке вещей… [И. А. Фонвизин просил разрешения поехать в Тобольск для свидания с братом.]
Многое мне напомнила допотопная тетрадка. Как живо я перенесся в былое — как будто и
не прошло стольких лет. — Проси Бориса,
чтоб он
не хворал. А что поделывает Константин?
Не тот, который управляет министерством вашим, а который с гордым пламенем во взоре. — Читая твою тетрадь, я вперед говорил на память во многих местах. Жив Чурилка! За все благодарение богу!
На нашем здешнем горизонте тоже отражается европейский кризис. Привозные вещи вздорожали. Простолюдины беспрестанно спрашивают о
том, что делается за несколько тысяч верст. Почтовые дни для нас великое дело. Разумеется, Англии и Франции достается от нас большое чихание. Теперь и Австрия могла бы быть на сцене разговора, но она слишком низка,
чтоб об ней говорить. — Она напоминает мне нашего австрийца Гауеншильда. Просто желудок
не варит. Так и хочется лакрицу сплюснуть за щекой.
Проси Дмитрия Ивановича,
чтоб он подписался на «Морской сборник» и «Illustration» и велел выслать их Николаю Яковлевечу [Балакшину]. Я
не хочу более получать «Journal de S.-Petersbourg», [«Иллюстрация» — франц. издание; «Петербургская газета».] которым пользовался нынешний год. Все
то же, что в «Московских ведомостях», — и иногда даже позже. Стоит
то же, что «Illustration», а там я надеюсь найти и портреты и местности, любопытные в нашем далеке. Деньги за эти издания он вычтет из генварской присылки.
Пожалуйста, скажи что-нибудь на этот счет. Разумеется, это
не государственные депеши, но если пишет государственный человек,чтобы
не сказать другого своего звания,
то желает,
чтоб достигло его писание своего назначения.
…Я так высоко перед собой,
то есть перед мужчиной, ставлю женщину, что никогда
не позволю себе думать,
чтоб она могла быть виновата. Это изящное создание всеми обречено на жертвы, а я в этом случае хочу быть исключением. Поклоняюсь ей и буду поклоняться. Это
не слова, а глубокое убеждение, в котором все сильнее и сильнее убеждаюсь…
Будь уверена, что я
не выскажусь Марье,
не потому,
чтоб я был мастер в этом отношении, как ты говоришь, но потому, что это заветное дело сердечное недоступно для других. Это как будто какой-то тайник отрадный, боящийся чужого дыхания. До сих пор он только Киту доступен. Опять на
то возвращаюсь, хотя сказал, что
не буду писать об этом…
Это бы еще ничего — она всегда согласна была бы,
чтоб Николай с нами помолился, но главное дело в
том, что, сказавши ему, нельзя
не сказать сестрам,
не обидевши их.
В Ялуторовском женском училище в средней комнате упал с одной стороны потолок — счастие, что
не было беды. Никого
не ушибло. Пишет мне Балакшин. Я ему послал 25 целковых, да, кроме этого, из артели 50. Пишу, что если недостаточно на починку потолка и других поправок,
то чтоб уведомил. Надобно поддержать ланкастерию нашу сибирскую…
Третьего дня был у меня брат Михайло. Я рад был его видеть — это само собой разумеется, но рад был тоже и об тебе услышать, любезный друг Нарышкин. Решительно
не понимаю, что с тобой сделалось. Вот скоро два месяца, как мы виделись, и от тебя ни слова. Между
тем ты мне обещал, проездом через Тулу, известить об Настеньке, которая теперь Настасья Кондратьевна Пущина. Признаюсь, я думал, что ты захворал, и несколько раз собирался писать, но с каждой почтой поджидал от тебя инисиативы,
чтоб потом откликнуться…
Жена надеется на этой неделе получить ultimatum так или иначе и лететь в объятия супруга, ожидающего ее, но вместе с
тем требующего,
чтоб она
не спешилаи настоящим образом кончила дело. Она за насмешку принимает подчеркнутое слово…
…Еще хотел тогда просить тебя,
чтоб ты отобрала от шафера [Ф. Ф. Матюшкин] сведения (в дополнение к
тем, которые от него требую):
не помнит ли он, или Яковлев, когда Пушкин написал известные стихи в альбом Елизаветы Алексеевны.
Сейчас надобно отправлять почту, она и сегодня действует, хоть птица гнезда
не вьет, [По народному поверью — 25 марта (благовещенье) «Птица гнезда
не вьет».] а настает надобность хватить еще словечко, тебе, добрый друг Таврило Степанович, — жена кричит с лестницы, что завтра чествуют твоего патрона и
чтоб я непременно хоть невидимкой со всем теперешним нашим обществом явился к имениннику, который, верно, задает пир на дворянской улице. — От души обнимаю тебя и желаю тебе
того, что ты сам себе желаешь.
Неточные совпадения
Ей-ей!
не то,
чтоб содрогнулась // Иль стала вдруг бледна, красна… // У ней и бровь
не шевельнулась; //
Не сжала даже губ она. // Хоть он глядел нельзя прилежней, // Но и следов Татьяны прежней //
Не мог Онегин обрести. // С ней речь хотел он завести // И — и
не мог. Она спросила, // Давно ль он здесь, откуда он // И
не из их ли уж сторон? // Потом к супругу обратила // Усталый взгляд; скользнула вон… // И недвижим остался он.
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «
Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах!
не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к
тому… // К соседу… да велеть ему, //
Чтоб он
не говорил ни слова, //
Чтоб он
не называл меня…» — // «Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Они поют, и, с небреженьем // Внимая звонкий голос их, // Ждала Татьяна с нетерпеньем, //
Чтоб трепет сердца в ней затих, // Чтобы прошло ланит пыланье. // Но в персях
то же трепетанье, // И
не проходит жар ланит, // Но ярче, ярче лишь горит… // Так бедный мотылек и блещет, // И бьется радужным крылом, // Плененный школьным шалуном; // Так зайчик в озими трепещет, // Увидя вдруг издалека // В кусты припадшего стрелка.
Татьяна долго в келье модной // Как очарована стоит. // Но поздно. Ветер встал холодный. // Темно в долине. Роща спит // Над отуманенной рекою; // Луна сокрылась за горою, // И пилигримке молодой // Пора, давно пора домой. // И Таня, скрыв свое волненье, //
Не без
того,
чтоб не вздохнуть, // Пускается в обратный путь. // Но прежде просит позволенья // Пустынный замок навещать, //
Чтоб книжки здесь одной читать.
Упала… // «Здесь он! здесь Евгений! // О Боже! что подумал он!» // В ней сердце, полное мучений, // Хранит надежды темный сон; // Она дрожит и жаром пышет, // И ждет: нейдет ли? Но
не слышит. // В саду служанки, на грядах, // Сбирали ягоду в кустах // И хором по наказу пели // (Наказ, основанный на
том, //
Чтоб барской ягоды тайком // Уста лукавые
не ели // И пеньем были заняты: // Затея сельской остроты!).