Из 7-го номера пишу тебе два слова, добрый, сердечный друг. Вчера утром сюда приехал и сегодня отправляюсь
в дальнейший путь. Эта даль должна, наконец, меня с тобой сблизить. До сих пор благополучно с Ваней путешествуем. Менее двух суток досюда спутник мой не скучает и на станциях не болтает с бабами. Они его называют: говорок — и меня преследуют вопросами об нем…
Неточные совпадения
[Весь
дальнейший текст до конца абзаца («Роскошь помещения… плебеями») не был пропущен
в печать
в 1859 г.] Роскошь помещения и содержания, сравнительно с другими, даже с женскими заведениями, могла иметь связь с мыслью Александра, который, как говорили тогда, намерен был воспитать с нами своих братьев, великих князей Николая и Михаила, почти наших сверстников по летам; но императрица Марья Федоровна воспротивилась этому, находя слишком демократическим и неприличным сближение сыновей своих, особ царственных, с нами, плебеями.
Конечно, болтовня эта — вздор; но этот вздор, похожий несколько на поддразнивание, переходил из уст
в уста и порождал разные толки, имевшие
дальнейшее свое развитие; следовательно, и тут даже некоторым образом достигалась цель, которой он несознательно содействовал.
Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их графу
в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать
дальнейшего приказания.
[
Дальнейшие три фразы («Не зная ничего… не утешало нас») не были опубликованы
в 1859 г.
Пушкин сам не знал настоящим образом причины своего удаления
в деревню; [По цензурным соображениям весь
дальнейший текст опубликован
в 1859 г. либо с выкидками, либо
в «исправленном» изложении редакции «Атенея».] он приписывал удаление из Одессы козням графа Воронцова из ревности;думал даже, что тут могли действовать некоторые смелые его бумаги по службе, эпиграммы на управление и неосторожные частые его разговоры о религии.
Впоследствии узнал я об его женитьбе и камер-юнкерстве; и то и другое как-то худо укладывалось во мне: я не умел представить себе Пушкина семьянином и царедворцем; жена красавица и придворная служба пугали меня за него. Все это вместе, по моим понятиям об нем, не обещало упрочить его счастия. [Весь
дальнейший текст Записок Пущина опубликован впервые
В. Е. Якушкиным («Русские ведомости», 1899, № 143).]
На этих днях я получил листок от Ивана Дмитриевича (с ялуторовскими друзьями я
в еженедельной переписке). Он меня порадовал вашим верным воспоминанием, добрая Надежда Николаевна. Вы от него будете знать об
дальнейших моих похождениях. Надобно только благодарить вас за ваше участие: будем надеяться, что вперед все пойдет хорошо; здесь я починил инвалидную мою ногу и дорогой буду брать все предосторожности.
Снова сидел Иван Дмитриевич. Спрашивал, открылась ли ты мне
в твоем намерении выйти замуж и не знаю ли я, кто этот избранный. Я рад был, что это было
в сумерки, потому что не умею лгать. Сказал, что пришлось
в голову, и отделался кой-как от
дальнейших расспросов. Уверил только, что, верно, если бог велит, то твое соединение будет во благо.
Постепенно успокаиваясь, он подумал, что связь с нею, уже и теперь тревожная,
в дальнейшем стала бы невыносимой, ненавистной. Вероятно, Лидия, в нелепых поисках чего-то, якобы скрытого за физиологией пола, стала бы изменять ему.
Неточные совпадения
Приятной даме очень хотелось выведать
дальнейшие подробности насчет похищения, то есть
в котором часу и прочее, но многого захотела.
— Поприще службы моей, — сказал Чичиков, садясь
в кресла не
в середине, но наискось, и ухватившись рукою за ручку кресел, — началось
в казенной палате, ваше превосходительство;
дальнейшее же теченье оной продолжал
в разных местах: был и
в надворном суде, и
в комиссии построения, и
в таможне.
Просто ли для характеристики лица или с
дальнейшею целью: задобрить меня
в пользу господина Лужина?
Наконец, некоторые (особенно из психологов) допустили даже возможность того, что и действительно он не заглядывал
в кошелек, а потому и не знал, что
в нем было, и, не зная, так и снес под камень, но тут же из этого и заключали, что самое преступление не могло иначе и случиться, как при некотором временном умопомешательстве, так сказать, при болезненной мономании убийства и грабежа, без
дальнейших целей и расчетов на выгоду.
Но все эти заботы не выходили пока из магического круга любви; деятельность его была отрицательная: он не спит, читает, иногда подумывает писать и план, много ходит, много ездит.
Дальнейшее же направление, самая мысль жизни, дело — остается еще
в намерениях.