Неточные совпадения
Все мы видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы
и не слыхали,
все, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться
и важничать, как это очень часто бывает в те годы (
каждому из нас было 12лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам
и раньше
и легче находят случай чему-нибудь выучиться.
Императрица Елизавета Алексеевна тогда же нас, юных, пленила непринужденною своею приветливостью ко
всем; она как-то умела
и успела
каждому из профессоров сказать приятное слово.
Мы
все были рады такой развязке, жалея Пушкина
и очень хорошо понимая, что
каждый из нас легко мог попасть в такую беду.
Кругом видите вы отдельные дворы, обнесенные частоколом, куда выходят окна коридора; коридор разделен на 12 отделений, шириною он в три аршина; в
каждом отделении по пяти номеров, а в некоторых
и шесть —
всего 64 номера.
Для него собственно этот день связан с незабвенными воспоминаниями; он его чтит ежегодно памятью о
всех старых товарищах, старается, сколько возможно, живее представить себе быт
и круг действия
каждого из них.
Грустно, что она нас покинула; ее кончина, как вы можете себе представить, сильно поразила нас — до сих пор не могу привыкнуть к этой мысли: воспоминание об ней на
каждом шагу; оно еще более набрасывает мрачную тень на
все предметы, которые здесь
и без того не слишком веселы.
Приветствуйте
всех однокашников за меня. Может быть, 9-е число соединит наличных представителей 1817 года. Тут вы вспомните
и отсутствующих; между ними не
все ходят с звездами, которые светили нам на пороге жизни. Соединение там, где
каждый явится с окончательным своим итогом.
Скоро оттуда приедет Н. Я. Балакшин, он мне подробно
все расскажет, часто видается с моими домашними. — Попеняйте Ротчеву, что он сюда не заехал; со мной считаться визитами нельзя — я бы давно посетил
всех в Восточной Сибири, но, к сожалению, она вне окружности круга, описанного комитетом гг. министров, который, верно по ошибке, взял радиус в 30 верст. Уж лучше бы в 20, тогда было бы по версте на
каждый год
и было бы понятно.
У нас
все в известном тебе порядке. В жары я большею частью сижу дома, вечером только пускаюсь в поход. Аннушка пользуется летом сколько возможно, у нее наверху прохладно
и мух нет. Видаемся мы между собой попрежнему, у
каждого свои занятия — коротаем время, как кто умеет. Слава богу, оно не останавливается.
Обнимаю тебя, добрый друг, а ты обними за меня
всех наших ветеранов. Надеюсь, что когда-нибудь мне откликнешься. — Весточка от вас — истинная для меня отрада. Возьмите когда-нибудь листок
и каждый скажите мне на нем словечко. Таким образом, я как будто
всех вас увижу.
Поцелуйте за меня ваших малюток. Аннушка просит вас о том же. Она здорова
и с
каждым днем вытягивается. У нас
все идет прежним порядком, но теперь довольно мрачных ощущений.
Если вы можете
и верите мне, то пришлите три ломбардных билета,
каждый в триста целковых, а один в сто ц., то есть
всего на тысячу рублей серебром…
Каждый изворот дороги вызывал в памяти моей мою золотую минувшую молодость, я как будто молодела, приближаясь к местам, где молодая жизнь била ключом в моем сердце;
все —
и земные радости, давно пережитые,
и духовные восторги прежней набожности — стремительно, как молния, пролетали в памяти сердечной…
Крепко обнимаю вас обеих. До свидания! Где
и как — еще не знаю.
Все наши сердечно вас приветствуют. Подробности о предположениях
каждого расспрашивайте у Натальи Дмитриевны. Она лучше расскажет, нежели я напишу. Я сам еще как в тумане вижу даль.
…Утром явился ко мне Володя Анненков… Спрашивает, где отец его. Я решительно ничего не мог ему сказать. Говорит, что ожидает их возвращения
каждый день. С ним потолковал
и нашел, что он
все тот же. Кажется, переезд через Урал нисколько его не оживил, только меньше плюет по-бурятски.
И то хорошо…
— Это вы, низкий человек, может быть, пьете, а не я! Я и водки совсем никогда не пью, потому что это не в моих убеждениях! Вообразите, он, он сам, своими собственными руками отдал этот сторублевый билет Софье Семеновне, — я видел, я свидетель, я присягу приму! Он, он! — повторял Лебезятников, обращаясь ко
всем и каждому.
Сказав таким образом о заблуждениях и о продерзостях людей наглых и злодеев, желая, елико нам возможно, пособием господним, о котором дело здесь, предупредить и наложить узду
всем и каждому, церковным и светским нашей области подданным и вне пределов оныя торгующим, какого бы они звания и состояния ни были, — сим каждому повелеваем, чтобы никакое сочинение, в какой бы науке, художестве или знании ни было, с греческого, латинского или другого языка переводимо не было на немецкий язык или уже переведенное, с переменою токмо заглавия или чего другого, не было раздаваемо или продаваемо явно или скрытно, прямо или посторонним образом, если до печатания или после печатания до издания в свет не будет иметь отверстого дозволения на печатание или издание в свет от любезных нам светлейших и благородных докторов и магистров университетских, а именно: во граде нашем Майнце — от Иоганна Бертрама де Наумбурха в касающемся до богословии, от Александра Дидриха в законоучении, от Феодорика де Мешедя во врачебной науке, от Андрея Елера во словесности, избранных для сего в городе нашем Ерфурте докторов и магистров.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней в день морозный, //
И сани,
и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, //
И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со
всего двора // Про барышень своих гадали //
И им сулили
каждый год // Мужьев военных
и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов
и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, //
И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; //
И путешествия ему, // Как
всё на свете, надоели; // Он возвратился
и попал, // Как Чацкий, с корабля на бал.
Все было у них придумано
и предусмотрено с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно,
и никак не дальше;
каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное
все было припрятано с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под именем «скромностей».
Несколько вопросов, им сделанных, показали в госте не только любознательность, но
и основательность; ибо прежде
всего расспросил он, сколько у
каждого из них душ крестьян
и в каком положении находятся их имения, а потом уже осведомился, как имя
и отчество.
На другой же день пугнул он
всех до одного, потребовал отчеты, увидел недочеты, на
каждом шагу недостающие суммы, заметил в ту же минуту дома красивой гражданской архитектуры,
и пошла переборка.