Неточные совпадения
Он привел меня прямо в четвертый этаж и остановился перед комнатой,
где над дверью
была черная дощечка с надписью: № 13.
Все 30 воспитанников собрались. Приехал министр, все осмотрел, делал нам репетицию церемониала в полной форме, то
есть вводили нас известным порядком в залу, ставили куда следует по, списку, вызывали и учили кланяться по направлению к месту,
где будут сидеть император и высочайшая фамилия. При этом неизбежно
были презабавные сцены неловкости и ребяческой наивности.
У него явился уголок,
где можно
было найти конфекты,
выпить чашку кофе и шоколаду (даже рюмку ликеру — разумеется, контрабандой).
Мы желаем видеть описания подробные, разительные, начертанные искусною рукою и
где бы не
было пустых мыслей, частых повторений и безумной лести…
Когда при рассуждениях конференции о выпуске представлена
была директору Энгельгардту черная эта книга,
где мы трое только и
были записаны, он ужаснулся и стал доказывать своим сочленам, что мудрено допустить, чтобы давнишняя шалость, за которую тогда же
было взыскано, могла бы еще иметь влияние и на будущность после выпуска.
Стихи эти написаны сестре Дельвига, премилой, живой девочке, которой тогда
было семь или восемь лет. Стихи сами по себе очень милы, но для нас имеют свой особый интерес. Корсаков положил их на музыку, и эти стансы пелись тогда юными девицами почти во всех домах,
где Лицей имел право гражданства.
— Твои воспитанники не только снимают через забор мои наливные яблоки, бьют сторожей садовника Лямина (точно,
была такого рода экспедиция,
где действовал на первом плане граф Сильвестр Броглио, теперь сенатор Наполеона III [Это сведение о Броглио оказалось несправедливым; он
был избран французскими филеленами в начальники и убит в Греции в 1829 году (пояснение И. И. Пущина).]), но теперь уж не дают проходу фрейлинам жены моей».
Впоследствии, когда думалось мне исполнить эту мысль, я уже не решался вверить ему тайну, не мне одному принадлежавшую,
где малейшая неосторожность могла
быть пагубна всему делу.
Нечего и говорить уже о разных его выходках, которые везде повторялись; например, однажды в Царском Селе Захаржевского медвежонок сорвался с цепи от столба, [После этого автором густо зачеркнуто в рукописи несколько слов.] на котором устроена
была его будка, и побежал в сад,
где мог встретиться глаз на глаз, в темной аллее, с императором, если бы на этот раз не встрепенулся его маленький шарло и не предостерег бы от этой опасной встречи.
Самое сильное нападение Пушкина на меня по поводу общества
было, когда он встретился со мною у Н. И. Тургенева,
где тогда собирались все желавшие участвовать в предполагаемом издании политического журнала.
Не знаю, вследствие ли этого разговора, только Пушкин не
был сослан, а командирован от коллегии иностранных дел,
где состоял на службе, к генералу Инзову, начальнику колоний Южного края.
Пушкин заставил меня рассказать ему про всех наших первокурсных Лицея, потребовал объяснения, каким образом из артиллеристов я преобразовался в Судьи. Это
было ему по сердцу, он гордился мною и за меня! Вот его строфы из «Годовщины 19 октября» 1825 года,
где он вспоминает, сидя один, наше свидание и мое судейство...
Хотя посещение его
было вовсе некстати, но я все-таки хотел faire bonne raine à mauvais jeu [Делать веселое лицо при плохой игре (франц.).] и старался уверить его в противном; объяснил ему, что я — Пущин такой-то, лицейский товарищ хозяина, а что генерал Пущин, его знакомый, командует бригадой в Кишиневе,
где я в 1820 году с ним встречался.
Несколько человек: С. Г. Волконский, С. П. Трубецкой и другие
были посланы в горные рудники Нерчинска,
где их ставили на работу наравне с самыми тяжкими уголовными преступниками.
Первые трое суток мы ехали на телеге, что
было довольно беспокойно; теперь сели на сани, и я очень счастлив. Не знаю, как
будет далее, а говорят — худа дорога, сделалось очень тепло. Заметь, в какое время нас отправили, но слава богу, что разделались с Шлиссельбургом,
где истинная тюрьма. Впрочем, благодаря вашим попечениям и Плуталову я имел бездну пред другими выгод; собственным опытом убедился, что в человеческой душе на всякие случаи
есть силы, которые только надо уметь сыскать.
Вы не можете себе представить, с каким затруднением я наполняю эти страницы в виду спящего фельдъегеря в каком-нибудь чулане. Он мне обещает через несколько времени побывать у батюшки, прошу, чтобы это осталось тайною, он видел Михаила два раза, расспросите его об нем. Не знаю,
где вообразить себе Николая, умел ли он что-нибудь сделать. Я не делаю вопросов, ибо на это нет ни места, ни времени. Из Шлиссельбургане
было возможности никак следить, ибо солдаты в ужасной строгости и почти не сходят с острова.
Уверен только, что
где бы ты ни
был, а
будешь то, что я от тебя ожидаю; надеюсь также, что когда-нибудь все это узнаю.
Я прошу поцеловать ручку у батюшки и матушки. Если провидению не угодно, чтоб мы здесь увиделись, в чем, впрочем, я не отчаиваюсь, то
будем надеяться, что бог, по милосердию своему, соединит нас там,
где не
будет разлуки. Истинно божеская религия та, которая из надежды сделала добродетель. Обнимите всех добрых друзей.
Вот два года, любезнейший и почтенный друг Егор Антонович, что я в последний раз видел вас, и — увы! — может
быть, в последний раз имею случай сказать вам несколько строк из здешнего тюремного замка,
где мы уже более двадцати дней существуем.
Тяжело мне
быть без известий о семье и о вас всех, — одно сердце может понять, чего ему это стоит; там я найду людей, с которыми я также душою связан, —
буду искать рассеяния в физических занятиях, если в них
будет какая-нибудь цель; кроме этого,
буду читать сколько возможно в комнате,
где живут, как говорят, тридцать человек.
Не знаю, как и
где вас вообразить; при свидании с родными я узнал, что вы с Фрицом тогда
были в Финляндии, и мне кажется, что вы теперь там поселились, но зачем — сам не знаю.
Вместе с моим письмом вы получите 6 видов:они вас познакомят с местами,
где был и
где теперь живет преданный вам человек.
Как водится, 19 октября я
был с вами, только еще не знаю,
где и кто из наших вас окружал.
Уже с поселения почаще
буду всех навещать моими посланиями, ты и Марья
будете иметь свою очередь; прошу только не поскучать многоречием и большей частью пустословием моим. Между тем, по старой памяти, могу тебе заметить, что ты не знаешь внутренних происшествий.Поклон твой Митькову остается при тебе по очень хорошей причине: я не могу передать его в Красноярск,
где он с 1836 года. Все здешние твои знакомые тебя приветствуют…
Начнем сначала: приехал я с Поджио и Спиридовьгм на одной лодке с Комендантом, Плац-маёром и Барановым в г. Иркутск 9-го числа. Мы первые вошли в Столицу Сибири, ужасно грязную по случаю ежедневных дождей. Слава богу, что избегли этого горя на море, [Море — озеро Байкал.]
где мы бичевой шли пять суток. Скучно
было, но ничего неприятного не случилось.
Грустно подумать, что мы расстались до неизвестного времени; твоя деревня, как говорится, мне шибко не нравится; не смею предлагать тебе Туринска,
где, может
быть, тоже тоска, но лучше бы вместе доживать век. По крайней мере устройся так, чтобы
быть с Трубецкими: они душевно этого желают. Ребиндер хотел на этот счет поговорить с твоей сестрой — пожалуйста, не упрямься.
В Омске дружеское свидание со Степаном Михайловичем. После ужасной, бесконечной разлуки не
было конца разговорам, — он теперь занимает хорошее место, но трудно ему, бедному, бороться со злом, которого, на земле очень, очень много. Непременно просил дружески обнять тебя: он почти не переменился, та же спокойная, веселая наружность; кой-где проглядывает белый волос, но вид еще молод. Жалуется на прежние свои недуги, а я его уверяю, что он совершенно здоров. Трудится сколько может и чрезвычайно полезен.
С Трубецкими я разлучился в грустную для них минуту: накануне отъезда из Иркутска похоронили их малютку Володю. Бедная Катерина Ивановна в первый раз испытала горе потерять ребенка: с христианским благоразумием покорилась неотвратимой судьбе. Верно, они вам уже писали из Оёка,
где прозимуют без сомнения, хотя, может
быть, и выйдет им новое назначение в здешние края. Сестра мне пишет, что Потемкиной обещано поместить их в Тобольск. Не понимаю, почему это не вышло в одно время с моим назначением.
Любезный друг, это не слова, а искреннее мое желание, которого силу познал теперь более, нежели в Петровском,
где мы
были ежедневно неразлучны.
Вообще я недоволен переходом в Западную Сибирь, не имел права отказать родным в желании поселить меня поближе, но под Иркутском мне
было бы лучше. Город наш в совершенной глуши и имеет какой-то свой отпечаток безжизненности. Я всякий день брожу по пустым улицам,
где иногда не встретишь человеческого лица. Женский пол здесь обижен природой, все необыкновенно уродливы.
Душевно рад, любезный друг, что ты живешь деятельно и находишь утешительные минуты в твоем существовании, но признаюсь, что мне не хотелось, чтоб ты зарылся в своей Етанце. Кто тебе мешает пристроить семью, о которой постоянно имел попечение, и перейти к Трубецким,
где твое присутствие
будет полезно и приятно…
Все наши посылают вам дружеские поклоны. Не перечитываю письма; дополните смысл,
где его не
будет доставать.
Очень понимаю, как бы нам нужно
было, в некоторых случаях, вместе заглянуть в лавочку,
где ночью некстати дурачатся молодые или, лучше сказать, старые люди.
Приветствуйте всех однокашников за меня. Может
быть, 9-е число соединит наличных представителей 1817 года. Тут вы вспомните и отсутствующих; между ними не все ходят с звездами, которые светили нам на пороге жизни. Соединение там,
где каждый явится с окончательным своим итогом.
По крайней мере кажется, несомненно, что
будем вместе — и вместе переберемся из Туринска,
где я не очень желаю остаться.
Спасибо вам за ответ о Сутормине — он исправно занимается русской грамотой, явится со временем пред Коньком-Горбунком… [Пущин помогал молодому туринскому учителю Сутормину готовиться к экзамену в Тобольске на звание учителя старших классов. Автор «Конька-Горбунка» П. П. Ершов
был учителем а тобольской гимназии,
где должен
был экзаменоваться Сутормин.]
Михаил Александрович на днях отправил табачницу вроде вашей,
где представлена сцена, происходящая между вами, Бобрищевым-Пушкиным и Кюхельбекером. Он
будет доволен этим воспоминанием, освященным десятилетнею давностию… [Сохранился рисунок 1830-х гг.,
где изображены И. Д. Якушкин, П. С. Бобрищев-Пушкин и М. К. Кюхельбекер перед зданием петровской тюрьмы (см. Записки И. Д, Якушкина, 1951, вкладка к стр. 256); подлинный — в Пушкинском Доме.]
Почта привезла мне письмо от Annette,
где она говорит, что мой племянник Гаюс вышел в отставку и едет искать золото с кем-то в компании. 20 февраля он должен
был выехать; значит, если вздумает ко мне заехать, то на этой неделе
будет здесь. Мне хочется с ним повидаться, прежде нежели написать о нашем переводе; заронилась мысль, которую, может
быть, можно
будет привести в исполнение. Басаргин вам объяснит, в чем дело.
Мне хочется Николая дотащить до Туринска,
где он слишком мало
побыл… и пустить через Ирбит домой…
Что ты думаешь теперь делать? Останешься ли в деревне, или переедешь в Петербург? Тебе надобно соединиться где-нибудь с Марьей Васильевной — вместе вам
будет легче: одиночество каждому из вас томительно. Бог поможет вам помириться с горем и даст силы исполнить обязанности к детям, оставшимся на вашем попечении.
Может
быть, при коротком свидании мне не удалось их раскусить, или мы древностью своею историческою их испугали, хотя, мне кажется с нами-то им удобнее всего
было распахнуться в здешней степи,
где чиновный люд способен видеть их неопытность, не подозревая даже образования залетных ревизоров.
Дом занимаем порядочный, вдовы Бронниковой, которая позволяет нам на свой счет делать всевозможные поправки, и за это позволение берет 250 рублей в год. Наружность нечто вроде станции в России, но расположение удобно. Для нас ничего лучшего не нужно. Каждому можно
быть у себя, и
есть место,
где можно
быть вместе. [В доме Бронникова Пущин жил вместе с Е. П. Оболенским — до женитьбы последнего на В. С. Барановой.] Не перехожу сегодня на другую страницу. Время обедать.
Пришла пора идти купаться в Тобол. Это одно из самых приятных развлечений. У нас
есть ванна, но как-то плохо устроена. Пришлите мне рисунок и разрез чего-нибудь порядочного в этом роде, чтоб она
была разделена на две половины и
была устроена на барке, а не на плоту,
где с ящиком как-то неудобно. Может
быть, мы весной справим новую купальню. Это для всего города приятно. Одна половина
будет мужская, а другая — женская. Плавать я не умею, хоть в Лицее нас учили, и потому я барахтаюсь в ванне. Прощайте.
Есть селения,
где почти ни одной коровы не осталось.
Вы должны
быть уверены, что я искренно желаю вам полного счастья, — вы остаетесь в семье,
где все вас знают и любят; переход к новому быту для вас
будет гораздо легче.
Значит, он к вам явится в четверг и от вас переедет туда,
где будет найдено ему пристанище.
Не знаю, найдет ли вас, почтенный Яков Дмитриевич, мой листок в Красноярске, но во всяком случае
где бы вы ни
были, найдет вас моя признательность за ваше письмо и за книгу.
Но об этом довольно — пожалуй, станешь распространяться о том, что должно
быть не на бумаге, а где-нибудь в другом месте.
Мне это тем неприятнее, что я привык тебя видеть поэтом не на бумаге, но и в делах твоих, в воззрениях на людей,
где никогда не слышен
был звук металла.
Верно, это
была минута,
где мой Вильгельм
был не в своей тарелке.