Неточные совпадения
Все мы
видели, что Пушкин нас опередил, многое прочел, о чем мы и не слыхали, все, что читал, помнил; но достоинство его состояло в том, что он отнюдь не думал выказываться и важничать, как это очень часто бывает в те годы (каждому из нас
было 12лет) с скороспелками, которые по каким-либо обстоятельствам и раньше и легче находят случай чему-нибудь выучиться.
Случалось точно удивляться переходам в нем:
видишь, бывало, его поглощенным не по летам в думы и чтения, и тут же [В рукописи
было: «бесится до неистовства», зачеркнуто.] внезапно оставляет занятия, входит в какой-то припадок бешенства за то, что другой, ни на что лучшее не способный, перебежал его или одним ударом уронил все кегли.
Я, как сосед (с другой стороны его номера
была глухая стена), часто, когда все уже засыпали, толковал с ним вполголоса через перегородку о каком-нибудь вздорном случае того дня; тут я
видел ясно, что он по щекотливости всякому вздору приписывал какую-то важность, и это его волновало.
Чтоб полюбить его настоящим образом, нужно
было взглянуть на него с тем полным благорасположением, которое знает и
видит все неровности характера и другие недостатки, мирится с ними и кончает тем, что полюбит даже и их в друге-товарище. Между нами как-то это скоро и незаметно устроилось.
При самом начале — он наш поэт. Как теперь
вижу тот послеобеденный класс Кошанского, когда, окончивши лекцию несколько раньше урочного часа, профессор сказал: «Теперь, господа,
будем пробовать перья! опишите мне, пожалуйста, розу стихами». [В автографе еще: «Мой стих никак», зачеркнуто.]
Мы желаем
видеть описания подробные, разительные, начертанные искусною рукою и где бы не
было пустых мыслей, частых повторений и безумной лести…
Опасения доброго Александра Ивановича меня удивили, и оказалось, что они
были совершенно напрасны. Почти те же предостережения выслушал я от В. Л. Пушкина, к которому заезжал проститься и сказать, что
увижу его племянника. Со слезами на глазах дядя просил расцеловать его.
Комната Александра
была возле крыльца, с окном на двор, через которое он
увидел меня, услышав колокольчик.
Наружно он мало переменился, оброс только бакенбардами; я нашел, что он тогда
был очень похож на тот портрет, который потом
видел в Северных цветахи теперь при издании его сочинений П. В. Анненковым.
Случайно довелось мне недавно
видеть копию с переписки графа Нессельроде с графом Воронцовым, вследствие которой Пушкин
был сослан из Одессы на жительство в деревню отца.
Вяземский
был очень болен. Теперь, однако, вышел из опасности; я
вижу его довольно часто — и всегда непременно об тебе говорим. Княгиня — большой твой друг.
В начале декабря непременно
буду — в письме невозможно всего сказать: откровенно признаюсь тебе, что твое удаление из Петербурга для меня больше, чем когда-нибудь горестно… Я должен
буду соображаться с твоими действиями и
увидеть, что необходимость заставит предпринять…
Начнем с последнего нашего свидания, которое вечно
будет в памяти моей. Вы
увидите из нескольких слов, сколько можно
быть счастливым и в самом горе. Ах, сколько я вам благодарен, что Annette, что все малютки со мной. [Имеются в виду портреты родных — сестер, их детей и т. д.] Они меня тешили в моей золотой тюрьме, ибо новый комендант на чудо отделал наши казематы. Однако я благодарю бога, что из них выбрался, хотя с цепями должен парадировать по всей России.
Вы не можете себе представить, с каким затруднением я наполняю эти страницы в виду спящего фельдъегеря в каком-нибудь чулане. Он мне обещает через несколько времени побывать у батюшки, прошу, чтобы это осталось тайною, он
видел Михаила два раза, расспросите его об нем. Не знаю, где вообразить себе Николая, умел ли он что-нибудь сделать. Я не делаю вопросов, ибо на это нет ни места, ни времени. Из Шлиссельбургане
было возможности никак следить, ибо солдаты в ужасной строгости и почти не сходят с острова.
Последнее наше свидание в Пелле
было так скоро и бестолково, что я не успел выйти из ужасной борьбы, которая во мне происходила от радости вас
видеть не в крепости и горести расстаться, может
быть, навек. Я думаю, вы заметили, что я
был очень смешон, хотя и жалок. — Хорошо, впрочем, что так удалось свидеться. Якушкин мне говорил, что он
видел в Ярославле семью свою в продолжение 17 часов и также все-таки не успел половины сказать и спросить.
Будет время когда-нибудь, что несколько поленится это дело для многих, которые его
видят теперь, может
быть, с другой точки.
Вот два года, любезнейший и почтенный друг Егор Антонович, что я в последний раз
видел вас, и — увы! — может
быть, в последний раз имею случай сказать вам несколько строк из здешнего тюремного замка, где мы уже более двадцати дней существуем.
Трудно и почти невозможно (по крайней мере я не берусь) дать вам отчет на сем листке во всем том, что происходило со мной со времени нашей разлуки — о 14-м числе надобно бы много говорить, но теперь не место, не время, и потому я хочу только, чтобы дошел до вас листок, который, верно, вы
увидите с удовольствием; он скажет вам, как я признателен вам за участие, которое вы оказывали бедным сестрам моим после моего несчастия, — всякая весть о посещениях ваших к ним
была мне в заключение истинным утешением и новым доказательством дружбы вашей, в которой я, впрочем, столько уже уверен, сколько в собственной нескончаемой привязанности моей к вам.
Конечно, придет время, когда меня повезут на поселение, и
вижу в этом одно утешение, что сам возьму перо в руки и
буду вам писать то, что теперь диктую…
Во всяком случае, ты из них узнаешь больше или меньше, что со мной делается, и
увидишь, что моя новая жизнь как-то не клеится, нездоровье мое сильно мне наскучает, я никак не думал, чтобы пришлось так долго хворать: прежде все эти припадки
были слабее и проходили гораздо скорей.
Спасибо, что завернул: мы с ним наговорились досыта, но все мало — только раздражило это минутное свидание с человеком, который всех моих
видел и в Паричах
был у Михаилы…
Признаюсь, вызывая его сюда, я не об одном себе думаю, он угадал истинное основание моего желания. Давно уже по его письмам
видел, что он не на месте и что вы и Марья Николаевна преследуете его и гоните сюда. Первое мое приглашение
было написано 1 декабря, также вдруг за полчаса до отсылки писем к городничему. Что из всего этого выйдет, право, не знаю.
Вы знаете, как мужчины самолюбивы, — я знаю это понаслышке, но, как член этого многочисленного стада, боюсь не
быть исключением [из] общего правила. Про женщин не говорю. Кроме хорошего, до сих пор в них ничего не
вижу — этого убеждения никогда не потеряю, оно мне нужно. Насчет востока мы многое отгадали: откровенно говорить теперь не могу, — когда-нибудь поболтаем не на бумаге. Непременно уверен, что мы с вами увидимся — даже, может
быть, в Туринске…
Увидевши, что книга с бреднями имеет ход в Европе, я должен
был сказать Анненковой, что ожидаю это знаменитое сочинение.
Вчерашняя почта привезла нам известие, что свадьба должна
была совершиться 16 апреля. Следовательно, по всем вероятиям, недели через две узнаем здесь милость для детей. Это теперь главная моя забота. Как ни бодро смотрит моя старуха хозяйка, но отказ ее жестоко поразит. Я никак не допускаю этой мысли и не хочу
видеть здесь продолжения жестокой драмы. Родные там убеждены, что
будет по их желанию: значит, им обещано, но велено подождать до торжества.
Верно, мысли паши встретились при известии о смерти доброго нашего Суворочки. Горько мне
было убедиться, что его нет с нами, горько подумать о жене и детях. Непостижимо, зачем один сменен, а другой не
видит смены? — Кажется, меня прежде его следовало бы отпустить в дальнюю, бессрочную командировку.
Я скажу только, что это люди добрые, которых можно
видеть иногда; часто же с ними
быть тоска.
Об нашем доставлении куда следует она, то
есть сестра моя, уже не успела говорить Горчакову — он тогда уже не
был в Петербурге.
Увидим, как распорядится Бенкендорф с нашими сентиментальными письмами. До зимы мы не двинемся, во всяком случае. Хочу дождаться Тулиновых непременно здесь.
Вы спрашиваете о моем переводе… Ровно ничего не знаю. Нат. Дм. только неделю тому назад имела сильное предчувствие, как иногда с ней случается: она
видела, что со мной прощается… Это видение наяву
было для нее живо и ясно. Других сведений ниоткуда не получаю. Надобно довольствоваться таинственными сообщениями и ожидать исполнения. Между тем, если в декабре не получу разрешения, думаю сняться с якоря и опять отправиться в Туринск. В таком случае непременно заеду к вам в Ялуторовск…
Пиши ко мне, когда
будешь иметь досуг: общая наша потеря не должна нас разлучить, напротив, еще более сблизить. Эти чувства утешат нас, и если Марья нас
видит, то они и ее порадуют. Вместе с твоим письмом я получил письмо от Annette, она горюет и передает мне те известия, что от вас получила в Твери.
Очень человек добрый и смышленый; приятно с ним потолковать и приятно
видеть готовность его на всякую услугу: в полном смысле слова верный союзник, исполняет наши поручения, выписывает нам книги, журналы, которые иначе должны бы
были с громким нашим прилагательным [Прилагательное — по приказу Николая I декабристы официально назывались «государственными преступниками»; они обязаны
были отмечать это на конвертах своих писем и всякого рода документах.] отправляться в Тобольск, прежде нежели к нам доходить.
Скоро я надеюсь
увидеть Вильгельма, он должен проехать через наш город в Курган, я его на несколько дней заарестую. Надобно
будет послушать и прозы и стихов. Не видал его с тех пор, как на гласисе крепостном нас собирали, — это тоже довольно давно. Получал изредка от него письма, но это не то, что свидание.
Может
быть, при коротком свидании мне не удалось их раскусить, или мы древностью своею историческою их испугали, хотя, мне кажется с нами-то им удобнее всего
было распахнуться в здешней степи, где чиновный люд способен
видеть их неопытность, не подозревая даже образования залетных ревизоров.
Вам, может
быть, случилось
видеть бук и кикимор, которые действуют в этом так называемом шекспировском произведении.
Розанов, верно, вам сказал мою благодарность за сигары и «Адольфа». Вспоминайте иногда душою вам преданного сибиряка. Двадцать лет дают мне здесь право гражданства. Недавно я
видел Швецова из Тагиля, который
был за границей и привез мне привет от Н. Тургенева...
Всего я
видел семерых правоведов, и как ни приятна
была эта встреча в степи, но осталось какое-то темное, мрачное впечатление: они только что вступают в жизнь и, кажется, будто бы больше нашего брата устали.
Писать больше об этом тебе не
буду, потому что отнюдь не намерен волновать тебя, к тому же ты
видишь какие-то оттенки богатства, о которых я никогда не помышлял.
Мне это тем неприятнее, что я привык тебя
видеть поэтом не на бумаге, но и в делах твоих, в воззрениях на людей, где никогда не слышен
был звук металла.
Если хочешь знать, справедлива ли весть, дошедшая до твоей Александры, то обратись к самому Евгению: я не умею
быть историографом пятидесятилетних женихов, особенно так близких мне, как он. Трунить нет духу, а рассказывать прискорбно такие события, которых не понимаешь. Вообще все это тоска. Может
быть, впрочем, я не ясно
вижу вещи, но трудно переменить образ мыслей после многих убедительных опытов.
Если ты его
увидишь или
будешь к нему писать, пожалуйста, пожми ему руку крепко за меня и за всех моих ялуторовских товарищей.
Твой дядя [Так называла Аннушка Пущина своего отца лично и в письмах — до самой его кончины.] заранее радуется, когда опять тебя
увидит. К тому времени ты все-таки
будешь хорошо знать, что я, старик,
буду у тебя снова учиться.
Как мне благодарить вас, добрый друг Матвей Иванович, за все, что вы для меня делаете. Письмо ваше от 10 сентября вместе с листком от Аннушки глубоко тронуло меня. День ее рождения мысленно я
был в вашем кругу и
видел мою малютку в восхищении от всех ваших добрых к ней вниманий. Спасибо, от души спасибо!..
Сюда приехала m-lle Otava с скрипкой. Поджио уже слышал ее игру и m-me Ришье. Говорят,
будет концерт, но я вряд ли пойду. Я люблю музыку, когда не надобно платить деньги.
Видите, как я сделался расчетлив…
Приезд генерал-губернатора всех занимает, разумеется в совершенно другом отношении, нежели меня. Я хочу только повидаться с ним и переговорить насчет некоторых из наших. Может
быть, из этого что-нибудь и выйдет. С такою целью я по крайней мере хочу его
видеть.
Вчера вечером возвратился Николай Николаевич, на днях я его
увижу, исполню все поручения к нему и 28-го думаю пуститься к вам… Из городов, где
будут привалы,
буду обнимать милашку Аннушку и вас всех…
Какой же итог всего этого болтания? Я думаю одно, что я очень рад перебросить тебе словечко, — а твое дело отыскивать меня в этой галиматье. Я совершенно тот же бестолковый, неисправимый человек, с тою только разницею, что на плечах десятка два с лишком лет больше. Может
быть, у наших
увидишь отъезжающих, которые везут мою рукопись, ты можешь их допросить обо мне, а уж я, кажется, довольно тебе о себе же наговорил.
Обними всех наших сенаторов и других чинов людей. Сожителя твоего как теперь
вижу, — мне Annette писала, что ты живешь с Яковлевым. Когда
будет возможность (а возможность эта бывает), скажи мне о всех наших несколько слов.
Пишущие столы меня нисколько не интересуют, потому что с чертом никогда не
был в переписке, да и не намерен ее начинать. Признаюсь, ровно тут ничего не понимаю. Пусть забавляются этим те, которых занимает такая забава. Не знаю, что бы сказал, если б
увидел это на самом деле, а покамест и не думаю об столе с карандашом. Как угадать все модные прихоти человечества?…
Пора обнять вас, почтенный Гаврило Степанович, в первый раз в нынешнем году и пожелать вместо всех обыкновенных при этом случае желаний продолжения старого терпения и бодрости: этот запас не лишний для нас, зауральских обитателей без права гражданства в Сибири. Пишу к вам с малолетним Колошиным, сыном моего доброго товарища в Москве. Сережа, который теперь полный Сергей Павлович, как вы
видите, при мне
был на руках у кормилицы.
Скоро опять к вам
будет другой малолетний, Евгений Якушкин, — он тоже привезет грамотку, которую на днях пошлю ему в Тобольск, где он теперь ревизует межевую часть. Может
быть, по времени и отца его
увидите.