Неточные совпадения
Савельич встретил нас на крыльце. Он ахнул, увидя несомненные признаки моего усердия к службе. «Что это, сударь, с тобою сделалось? — сказал он жалким голосом, — где ты это нагрузился? Ахти господи! отроду такого греха
не бывало!» — «Молчи, хрыч! — отвечал я ему, запинаясь, — ты, верно, пьян,
пошел спать… и уложи меня».
Савельич поглядел на меня с глубокой горестью и
пошел за моим долгом. Мне было жаль бедного старика; но я хотел вырваться на волю и доказать, что уж я
не ребенок. Деньги были доставлены Зурину. Савельич поспешил вывезти меня из проклятого трактира. Он явился с известием, что лошади готовы. С неспокойной совестию и с безмолвным раскаянием выехал я из Симбирска,
не простясь с моим учителем и
не думая с ним уже когда-нибудь увидеться.
Хозяин, родом яицкий казак, казался мужик лет шестидесяти, еще свежий и бодрый. Савельич внес за мною погребец, потребовал огня, чтоб готовить чай, который никогда так
не казался мне нужен. Хозяин
пошел хлопотать.
Я ничего
не мог тогда понять из этого воровского разговора; но после уж догадался, что дело
шло о делах Яицкого войска, в то время только что усмиренного после бунта 1772 года.
— Он
пошел в свою сторону, а я отправился далее,
не обращая внимания на досаду Савельича, и скоро позабыл о вчерашней вьюге, о своем вожатом и о заячьем тулупе.
Василиса Егоровна,
не видя мужа, вторично
послала за ним Палашку.
«Скажи барину: гости-де ждут, щи простынут;
слава богу, ученье
не уйдет; успеет накричаться».
— Только
слава, что солдат учишь: ни им служба
не дается, ни ты в ней толку
не ведаешь.
Рассуждения благоразумного поручика
не поколебали меня. Я остался при своем намерении. «Как вам угодно, — сказал Иван Игнатьич, — делайте, как разумеете. Да зачем же мне тут быть свидетелем? К какой стати? Люди дерутся, что за невидальщина, смею спросить?
Слава богу, ходил я под шведа и под турку: всего насмотрелся».
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак
не мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве
пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу:
не благоугодно ли будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
Меня лечил полковой цирюльник, ибо в крепости другого лекаря
не было, и,
слава богу,
не умничал.
Пойдем, кинемся в ноги к твоим родителям; они люди простые,
не жестокосердые гордецы…
Иван Кузмич, оставшись полным хозяином, тотчас
послал за нами, а Палашку запер в чулан, чтоб она
не могла нас подслушать.
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки были различны. Комендант
послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что
идет неведомая сила. Впрочем,
не мог он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.
«Слышь ты, Василиса Егоровна, — сказал он ей покашливая. — Отец Герасим получил, говорят, из города…» — «Полно врать, Иван Кузмич, — перервала комендантша, — ты, знать, хочешь собрать совещание да без меня потолковать об Емельяне Пугачеве; да лих, [Да лих (устар.) — да нет уж.]
не проведешь!» Иван Кузмич вытаращил глаза. «Ну, матушка, — сказал он, — коли ты уже все знаешь, так, пожалуй, оставайся; мы потолкуем и при тебе». — «То-то, батька мой, — отвечала она, —
не тебе бы хитрить; посылай-ка за офицерами».
Мы собрались опять. Иван Кузмич в присутствии жены прочел нам воззвание Пугачева, писанное каким-нибудь полуграмотным казаком. Разбойник объявлял о своем намерении
идти на нашу крепость; приглашал казаков и солдат в свою шайку, а командиров увещевал
не супротивляться, угрожая казнию в противном случае. Воззвание написано было в грубых, но сильных выражениях и должно было произвести опасное впечатление на умы простых людей.
— Каков мошенник! — воскликнула комендантша. — Что смеет еще нам предлагать! Выдти к нему навстречу и положить к ногам его знамена! Ах он собачий сын! Да разве
не знает он, что мы уже сорок лет в службе и всего,
слава богу, насмотрелись? Неужто нашлись такие командиры, которые послушались разбойника?
— И, пустое! — сказала комендантша. — Где такая крепость, куда бы пули
не залетали? Чем Белогорская ненадежна?
Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали и башкирцев и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!
Уж рассветало. Я летел по улице, как услышал, что зовут меня. Я остановился. «Куда вы? — сказал Иван Игнатьич, догоняя меня. — Иван Кузмич на валу и
послал меня за вами. Пугач пришел». — «Уехала ли Марья Ивановна?» — спросил я с сердечным трепетом. «
Не успела, — отвечал Иван Игнатьич, — дорога в Оренбург отрезана; крепость окружена. Плохо, Петр Андреич!»
— Ну, Петр Андреич, чуть было
не стряслась беда, да,
слава богу, все прошло благополучно: злодей только что уселся обедать, как она, моя бедняжка, очнется да застонет!..
— Ступайте себе домой, Петр Андреич, — сказала она, — теперь
не до вас; у злодеев попойка
идет.
—
Не изволишь ли покушать? — спросил Савельич, неизменный в своих привычках. — Дома ничего нет;
пойду пошарю да что-нибудь тебе изготовлю.
И на сем-то странном военном совете решено было
идти к Оренбургу: движение дерзкое, и которое чуть было
не увенчалось бедственным успехом!
— Как я могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь,
не моя воля: велят
идти против тебя —
пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья; а я сказал тебе правду.
Он отворотился и отъехал,
не сказав более ни слова. Швабрин и старшины последовали за ним. Шайка выступила из крепости в порядке. Народ
пошел провожать Пугачева. Я остался на площади один с Савельичем. Дядька мой держал в руках свой реестр и рассматривал его с видом глубокого сожаления.
Вышед на площадь, я остановился на минуту, взглянул на виселицу, поклонился ей, вышел из крепости и
пошел по Оренбургской дороге, сопровождаемый Савельичем, который от меня
не отставал.
Я
пошел на квартиру, мне отведенную, где Савельич уже хозяйничал, и с нетерпением стал ожидать назначенного времени. Читатель легко себе представит, что я
не преминул явиться на совет, долженствовавший иметь такое влияние на судьбу мою. В назначенный час я уже был у генерала.
— Но, государи мои, — продолжал он, выпустив, вместе с глубоким вздохом, густую струю табачного дыму, — я
не смею взять на себя столь великую ответственность, когда дело
идет о безопасности вверенных мне провинций ее императорским величеством, всемилостивейшей моею государыней. Итак, я соглашаюсь с большинством голосов, которое решило, что всего благоразумнее и безопаснее внутри города ожидать осады, а нападения неприятеля силой артиллерии и (буде окажется возможным) вылазками — отражать.
— Ваше превосходительство, — сказал я ему, — прибегаю к вам, как к отцу родному; ради бога,
не откажите мне в моей просьбе: дело
идет о счастии всей моей жизни.
— Что ты это, сударь? — прервал меня Савельич. — Чтоб я тебя пустил одного! Да этого и во сне
не проси. Коли ты уж решился ехать, то я хоть пешком да
пойду за тобой, а тебя
не покину. Чтоб я стал без тебя сидеть за каменной стеною! Да разве я с ума сошел? Воля твоя, сударь, а я от тебя
не отстану.
Неточные совпадения
Он знак подаст — и все хлопочут; // Он пьет — все пьют и все кричат; // Он засмеется — все хохочут; // Нахмурит брови — все молчат; // Так, он хозяин, это ясно: // И Тане уж
не так ужасно, // И любопытная теперь // Немного растворила дверь… // Вдруг ветер дунул, загашая // Огонь светильников ночных; // Смутилась шайка домовых; // Онегин, взорами сверкая, // Из-за стола гремя встает; // Все встали: он к дверям
идет.
Тоска любви Татьяну гонит, // И в сад
идет она грустить, // И вдруг недвижны очи клонит, // И лень ей далее ступить. // Приподнялася грудь, ланиты // Мгновенным пламенем покрыты, // Дыханье замерло в устах, // И в слухе шум, и блеск в очах… // Настанет ночь; луна обходит // Дозором дальный свод небес, // И соловей во мгле древес // Напевы звучные заводит. // Татьяна в темноте
не спит // И тихо с няней говорит:
Ее сомнения смущают: // «
Пойду ль вперед,
пойду ль назад?.. // Его здесь нет. Меня
не знают… // Взгляну на дом, на этот сад». // И вот с холма Татьяна сходит, // Едва дыша; кругом обводит // Недоуменья полный взор… // И входит на пустынный двор. // К ней, лая, кинулись собаки. // На крик испуганный ея // Ребят дворовая семья // Сбежалась шумно.
Не без драки // Мальчишки разогнали псов, // Взяв барышню под свой покров.
Чем меньше женщину мы любим, // Тем легче нравимся мы ей // И тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь
не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала
слава // Со
славой красных каблуков // И величавых париков.
И снится чудный сон Татьяне. // Ей снится, будто бы она //
Идет по снеговой поляне, // Печальной мглой окружена; // В сугробах снежных перед нею // Шумит, клубит волной своею // Кипучий, темный и седой // Поток,
не скованный зимой; // Две жердочки, склеены льдиной, // Дрожащий, гибельный мосток, // Положены через поток: // И пред шумящею пучиной, // Недоумения полна, // Остановилася она.