Неточные совпадения
Чтоб утешить бедного Савельича, я
дал ему слово впредь без его согласия
не располагать ни одною копейкою. Он мало-помалу успокоился, хотя все еще изредка ворчал про себя, качая головою: «Сто рублей! легко ли дело!»
«Хорошо, — сказал я хладнокровно, — если
не хочешь
дать полтину, то вынь ему что-нибудь из моего платья.
— Это значит, — отвечал я ему с видом как можно более невинным, — обходиться ласково,
не слишком строго,
давать побольше воли, держать в ежовых рукавицах.
Швабрин переменился в лице. «Это тебе так
не пройдет, — сказал он, стиснув мне руку. — Вы мне
дадите сатисфакцию».
Я испугался и стал просить Ивана Игнатьича ничего
не сказывать коменданту; насилу его уговорил; он
дал мне слово, и я решился от него отступиться.
«Как вам
не стыдно было, — сказал я ему сердито, — доносить на нас коменданту после того, как
дали мне слово того
не делать!» — «Как бог свят, я Ивану Кузмичу того
не говорил, — ответил он, — Василиса Егоровна выведала все от меня.
— И, матушка! — отвечал Иван Игнатьич. — Бог милостив: солдат у нас довольно, пороху много, пушку я вычистил. Авось
дадим отпор Пугачеву. Господь
не выдаст, свинья
не съест!
Тут Иван Игнатьич заметил, что проговорился, и закусил язык. Но уже было поздно. Василиса Егоровна принудила его во всем признаться,
дав ему слово
не рассказывать о том никому.
— Постой, Иван Кузьмич, — сказала комендантша, вставая с места. —
Дай уведу Машу куда-нибудь из дому; а то услышит крик, перепугается. Да и я, правду сказать,
не охотница до розыска. Счастливо оставаться.
Мысль, что Марья Ивановна
не успеет выехать, ужаснула меня; я поспешно
дал капралу несколько наставлений и тотчас бросился к коменданту.
— О! — возразил генерал. — Это еще
не беда: лучше ей быть покамест женою Швабрина: он теперь может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог
даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках
не сидят; то есть, хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица.
— Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю: ты, видно, в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак
не могу
дать тебе роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция была бы неблагоразумна; я
не могу взять ее на свою ответственность.
— Что ты там шепчешь, старый хрыч? — закричал Хлопуша. — Я тебе
дам рваные ноздри; погоди, придет и твое время; бог
даст, и ты щипцов понюхаешь… А покамест смотри, чтоб я тебе бородишки
не вырвал!
«Стой! стой!» — раздался голос, слишком мне знакомый, — и я увидел Савельича, бежавшего нам навстречу. Пугачев велел остановиться. «Батюшка, Петр Андреич! — кричал дядька. —
Не покинь меня на старости лет посреди этих мошен…» — «А, старый хрыч! — сказал ему Пугачев. — Опять бог
дал свидеться. Ну, садись на облучок».
— Спасибо, государь, спасибо, отец родной! — говорил Савельич усаживаясь. —
Дай бог тебе сто лет здравствовать за то, что меня старика призрил и успокоил. Век за тебя буду бога молить, а о заячьем тулупе и упоминать уж
не стану.
— Я
не с товарищем; я… с
дамою.
Отец мой потупил голову: всякое слово, напоминающее мнимое преступление сына, было ему тягостно и казалось колким упреком. «Поезжай, матушка! — сказал он ей со вздохом. — Мы твоему счастию помехи сделать
не хотим.
Дай бог тебе в женихи доброго человека,
не ошельмованного изменника». Он встал и вышел из комнаты.
— Вы просите за Гринева? — сказала
дама с холодным видом. — Императрица
не может его простить. Он пристал к самозванцу
не из невежества и легковерия, но как безнравственный и вредный негодяй.
Дама выслушала ее со вниманием. «Где вы остановились?» — спросила она потом; и услыша, что у Анны Власьевны, примолвила с улыбкою: «А! знаю. Прощайте,
не говорите никому о нашей встрече. Я надеюсь, что вы недолго будете ждать ответа на ваше письмо».
Дай оглянусь. Простите ж, сени, // Где дни мои текли в глуши, // Исполнены страстей и лени // И снов задумчивой души. // А ты, младое вдохновенье, // Волнуй мое воображенье, // Дремоту сердца оживляй, // В мой угол чаще прилетай, //
Не дай остыть душе поэта, // Ожесточиться, очерстветь // И наконец окаменеть // В мертвящем упоенье света, // В сем омуте, где с вами я // Купаюсь, милые друзья!
Если ты над нею не приобретешь власти, то даже ее первый поцелуй
не даст тебе права на второй; она с тобой накокетничается вдоволь, а года через два выйдет замуж за урода, из покорности к маменьке, и станет себя уверять, что она несчастна, что она одного только человека и любила, то есть тебя, но что небо не хотело соединить ее с ним, потому что на нем была солдатская шинель, хотя под этой толстой серой шинелью билось сердце страстное и благородное…
Неточные совпадения
Его нежданным появленьем, // Мгновенной нежностью очей // И странным с Ольгой поведеньем // До глубины души своей // Она проникнута;
не может // Никак понять его; тревожит // Ее ревнивая тоска, // Как будто хладная рука // Ей сердце жмет, как будто бездна // Под ней чернеет и шумит… // «Погибну, — Таня говорит, — // Но гибель от него любезна. // Я
не ропщу: зачем роптать? //
Не может он мне счастья
дать».
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским
не внемлет, // Где Терпсихоре лишь одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во время ваше и мое), //
Не обратились на нее // Ни
дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Вдовы Клико или Моэта // Благословенное вино // В бутылке мерзлой для поэта // На стол тотчас принесено. // Оно сверкает Ипокреной; // Оно своей игрой и пеной // (Подобием того-сего) // Меня пленяло: за него // Последний бедный лепт, бывало, //
Давал я. Помните ль, друзья? // Его волшебная струя // Рождала глупостей
не мало, // А сколько шуток и стихов, // И споров, и веселых снов!
И вот ввели в семью чужую… // Да ты
не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое, ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего ты хочешь, попроси… //
Дай окроплю святой водою, // Ты вся горишь…» — «Я
не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б
не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, // И тесноту, и блеск, и радость, // И
дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки; только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть
не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я всё их помню, и во сне // Они тревожат сердце мне.