Неточные совпадения
Бопре в смятении хотел
было привстать и не
мог: несчастный француз
был мертво пьян.
Я не
мог не признаться в душе, что поведение мое в симбирском трактире
было глупо, и чувствовал себя виноватым перед Савельичем.
Мне
было досадно, однако ж, что не
мог отблагодарить человека, выручившего меня если не из беды, то по крайней мере из очень неприятного положения.
Я кое-как стал изъяснять ему должность секунданта, но Иван Игнатьич никак не
мог меня понять. «Воля ваша, — сказал он. — Коли уж мне и вмешаться в это дело, так разве пойти к Ивану Кузмичу да донести ему по долгу службы, что в фортеции умышляется злодействие, противное казенному интересу: не благоугодно ли
будет господину коменданту принять надлежащие меры…»
Вскоре я выздоровел и
мог перебраться на мою квартиру. С нетерпением ожидал я ответа на посланное письмо, не смея надеяться и стараясь заглушить печальные предчувствия. С Василисой Егоровной и с ее мужем я еще не объяснялся; но предложение мое не должно
было их удивить. Ни я, ни Марья Ивановна не старались скрывать от них свои чувства, и мы заранее
были уж уверены в их согласии.
Я не
мог несколько раз не улыбнуться, читая грамоту [Грамота — здесь: письмо.] доброго старика. Отвечать батюшке я
был не в состоянии; а чтоб успокоить матушку, письмо Савельича мне показалось достаточным.
Во всю ночь Василиса Егоровна не
могла заснуть и никак не
могла догадаться, что бы такое
было в голове ее мужа, о чем бы ей нельзя
было знать.
Вскоре все заговорили о Пугачеве. Толки
были различны. Комендант послал урядника с поручением разведать хорошенько обо всем по соседним селениям и крепостям. Урядник возвратился через два дня и объявил, что в степи верст за шестьдесят от крепости видел он множество огней и слышал от башкирцев, что идет неведомая сила. Впрочем, не
мог он сказать ничего положительного, потому что ехать далее побоялся.
Когда вспомню, что это случилось на моем веку и что ныне дожил я до кроткого царствования императора Александра, не
могу не дивиться быстрым успехам просвещения и распространению правил человеколюбия. Молодой человек! если записки мои попадутся в твои руки, вспомни, что лучшие и прочнейшие изменения
суть те, которые происходят от улучшения нравов, без всяких насильственных потрясений.
Я изумился. В самом деле сходство Пугачева с моим вожатым
было разительно. Я удостоверился, что Пугачев и он
были одно и то же лицо, и понял тогда причину пощады, мне оказанной. Я не
мог не подивиться странному сцеплению обстоятельств: детский тулуп, подаренный бродяге, избавлял меня от петли, и пьяница, шатавшийся по постоялым дворам, осаждал крепости и потрясал государством!
Долг требовал, чтобы я явился туда, где служба моя
могла еще
быть полезна отечеству в настоящих затруднительных обстоятельствах…
Я не почел нужным оспоривать мнения казака и с ним вместе отправился в комендантский дом, заранее воображая себе свидание с Пугачевым и стараясь предугадать, чем оно кончится. Читатель легко
может себе представить, что я не
был совершенно хладнокровен.
— Как я
могу тебе в этом обещаться? — отвечал я. — Сам знаешь, не моя воля: велят идти против тебя — пойду, делать нечего. Ты теперь сам начальник; сам требуешь повиновения от своих. На что это
будет похоже, если я от службы откажусь, когда служба моя понадобится? Голова моя в твоей власти: отпустишь меня — спасибо; казнишь — бог тебе судья; а я сказал тебе правду.
Видя мое доброе согласие с Пугачевым, он думал употребить оное в пользу; но мудрое намерение ему не удалось. Я стал
было его бранить за неуместное усердие и не
мог удержаться от смеха. «Смейся, сударь, — отвечал Савельич, — смейся; а как придется нам сызнова заводиться всем хозяйством, так посмотрим, смешно ли
будет».
— О! — возразил генерал. — Это еще не беда: лучше ей
быть покамест женою Швабрина: он теперь
может оказать ей протекцию; а когда его расстреляем, тогда, бог даст, сыщутся ей и женишки. Миленькие вдовушки в девках не сидят; то
есть, хотел я сказать, что вдовушка скорее найдет себе мужа, нежели девица.
— Ба, ба, ба, ба! — сказал старик. — Теперь понимаю: ты, видно, в Марью Ивановну влюблен. О, дело другое! Бедный малый! Но все же я никак не
могу дать тебе роту солдат и полсотни казаков. Эта экспедиция
была бы неблагоразумна; я не
могу взять ее на свою ответственность.
— Поздно рассуждать, — отвечал я старику. — Я должен ехать, я не
могу не ехать. Не тужи, Савельич: бог милостив; авось увидимся! Смотри же, не совестись и не скупись. Покупай, что тебе
будет нужно, хоть втридорога. Деньги эти я тебе дарю. Если через три дня я не ворочусь…
Темнота приближающейся ночи
могла избавить меня от всякой опасности, как вдруг, оглянувшись, увидел я, что Савельича со мною не
было. Бедный старик на своей хромой лошади не
мог ускакать от разбойников. Что
было делать? Подождав его несколько минут и удостоверясь в том, что он задержан, я поворотил лошадь и отправился его выручать.
Хлопуша и Белобородов не сказали ни слова и мрачно смотрели друг на друга. Я увидел необходимость переменить разговор, который
мог кончиться для меня очень невыгодным образом, и, обратясь к Пугачеву, сказал ему с веселым видом: «Ах! я
было и забыл благодарить тебя за лошадь и за тулуп. Без тебя я не добрался бы до города и замерз бы на дороге».
Пугачев не знал, что она
была дочь капитана Миронова; озлобленный Швабрин
мог открыть ему все...
Но между тем странное чувство отравляло мою радость: мысль о злодее, обрызганном кровию стольких невинных жертв, и о казни, его ожидающей, тревожила меня поневоле: «Емеля, Емеля! — думал я с досадою, — зачем не наткнулся ты на штык или не подвернулся под картечь? Лучше ничего не
мог бы ты придумать». Что прикажете делать? Мысль о нем неразлучна
была во мне с мыслию о пощаде, данной мне им в одну из ужасных минут его жизни, и об избавлении моей невесты из рук гнусного Швабрина.
Я легко
мог оправдаться: наездничество не только никогда не
было запрещено, но еще всеми силами
было ободряемо.
Я
был глубоко оскорблен словами гвардейского офицера и с жаром начал свое оправдание. Я рассказал, как началось мое знакомство с Пугачевым в степи, во время бурана; как при взятии Белогорской крепости он меня узнал и пощадил. Я сказал, что тулуп и лошадь, правда, не посовестился я принять от самозванца; но что Белогорскую крепость защищал я противу злодея до последней крайности. Наконец я сослался и на моего генерала, который
мог засвидетельствовать мое усердие во время бедственной оренбургской осады.
Марья Ивановна мучилась более всех.
Будучи уверена, что я
мог оправдаться, когда бы только захотел, она догадывалась об истине и почитала себя виновницею моего несчастия. Она скрывала от всех свои слезы и страдания и между тем непрестанно думала о средствах, как бы меня спасти.
Неточные совпадения
Блеснет заутра луч денницы // И заиграет яркий день; // А я,
быть может, я гробницы // Сойду в таинственную сень, // И память юного поэта // Поглотит медленная Лета, // Забудет мир меня; но ты // Придешь ли, дева красоты, // Слезу пролить над ранней урной // И думать: он меня любил, // Он мне единой посвятил // Рассвет печальный жизни бурной!.. // Сердечный друг, желанный друг, // Приди, приди: я твой супруг!..»
Деревня, где скучал Евгений, //
Была прелестный уголок; // Там друг невинных наслаждений // Благословить бы небо
мог. // Господский дом уединенный, // Горой от ветров огражденный, // Стоял над речкою. Вдали // Пред ним пестрели и цвели // Луга и нивы золотые, // Мелькали сёлы; здесь и там // Стада бродили по лугам, // И сени расширял густые // Огромный, запущенный сад, // Приют задумчивых дриад.
Как рано
мог он лицемерить, // Таить надежду, ревновать, // Разуверять, заставить верить, // Казаться мрачным, изнывать, // Являться гордым и послушным, // Внимательным иль равнодушным! // Как томно
был он молчалив, // Как пламенно красноречив, // В сердечных письмах как небрежен! // Одним дыша, одно любя, // Как он умел забыть себя! // Как взор его
был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!
Быть может, это всё пустое, // Обман неопытной души!
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть
мог; // Но целью взоров и суждений // В то время жирный
был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!