Бывало, писывала кровью
Она в альбомы нежных дев,
Звала Полиною Прасковью
И говорила нараспев,
Корсет носила очень узкий,
И русский Н, как N французский,
Произносить умела в нос;
Но скоро всё перевелось;
Корсет, альбом, княжну Алину,
Стишков чувствительных тетрадь
Она забыла; стала звать
Акулькой прежнюю Селину
И обновила наконец
На вате шлафор и чепец.
Порфирий был одет, так же как и барин, в каком-то архалуке, стеганном
на вате, но несколько позамасленней.
Старики проснулись и вышли в гостиную. Гаврила Гаврилович в колпаке и байковой куртке, Прасковья Петровна в шлафорке
на вате. Подали самовар, и Гаврила Гаврилович послал девчонку узнать от Марьи Гавриловны, каково ее здоровье и как она почивала. Девчонка воротилась, объявляя, что барышня почивала-де дурно, но что ей-де теперь легче и что она-де сейчас придет в гостиную. В самом деле, дверь отворилась, и Марья Гавриловна подошла здороваться с папенькой и с маменькой.
— Извините, — сказал старичок, кивнув желтым черепом в клочьях волос, похожих
на вату. — Болтаю, конечно, от испуга души.
Неточные совпадения
Анисья скрылась. Обломов погрозил обоими кулаками Захару, потом быстро отворил дверь
на хозяйскую половину. Агафья Матвеевна сидела
на полу и перебирала рухлядь в старом сундуке; около нее лежали груды тряпок,
ваты, старых платьев, пуговиц и отрезков мехов.
Из полукруглого окна были видны вершины деревьев сада, украшенные инеем или снегом, похожим
на куски
ваты; за деревьями возвышалась серая пожарная каланча,
на ней медленно и скучно кружился человек в сером тулупе, за каланчою — пустота небес.
Начиная с головы, человек этот удивлял своей лохматостью, из дырявой кацавейки торчали клочья
ваты,
на животе — бахрома шали, — как будто его пытались обтесать, обстрогать, сделать не таким широким и угловатым, но обтесать не удалось, он так и остался весь в затесах, в стружках.
— Да, эсеры круто заварили кашу, — сумрачно сказал ему Поярков — скелет в пальто, разорванном
на боку; клочья
ваты торчали из дыр, увеличивая сходство Пояркова со скелетом. Кости
на лице его, казалось, готовились прорвать серую кожу. Говорил он, как всегда, угрюмо, грубовато, но глаза его смотрели мягче и как-то особенно пристально; Самгин объяснил это тем, что глаза глубоко ушли в глазницы, а брови, раньше всегда нахмуренные, — приподняты, выпрямились.
В легонькой потрепанной шубке
на беличьем меху, окутанная рваной шалью, она вкатывалась, точно большой кусок
ваты; красные от холода щеки ее раздувались.