Замечала она, что когда к Николаю приходил кто-либо из рабочих, — хозяин становился необычно развязен, что-то сладкое являлось на лице его, а говорил он иначе, чем всегда, не то грубее, не то небрежнее.
Если он не хотел, чтобы подстригали деревья, деревья оставались нетронутыми, если он просил простить или наградить кого-либо, заинтересованное лицо знало, что так и будет; он мог ездить на любой лошади, брать в замок любую собаку; рыться в библиотеке, бегать босиком и есть, что ему вздумается.
Правда, пользование чужой подписью считается предосудительным; но все-таки это не преступление, а общепринятый маневр, некрасивая формальность, ни для кого не обидная и безвредная, так как Саша, подделывая подпись полковника, не имел в виду причинить кому-либо зло или убыток.
Вероятно, поэтому именно я не припомню ни одного случая, когда бы кто-либо из этих людей, несомненно потерявших человеческий облик, обратился ко мне с каким-нибудь дурным предложением.
Он вспоминает, что, когда кто-нибудь из учителей или вообще кто-либо хотел силой заставить его делать что-то, у него в душе рождалось чувство неудержимого протеста.
Лежал на боку лицом к стенке, не видя комнаты целиком, но я и не надеялся кого-либо увидеть, потому что решил, что они делают это как-то дистанционно со своего корабля и при этом непременно слышат все мои мысли.
Не говорим уже о верности языка, русский склад и в жизни и в речи дан г.Островскому более чем кому-либо из современных писателей; он обладает им спокойно и вполне, и от всех его лиц действительно веет русским духом…
Уверяем г.Островского, что ему не для чего с таким, можно сказать, археологическим рвением гоняться за точностью народного языка; ему менее чем кому-либо следует бояться выпасть из русского тона: тон этот в нем самом, в свойствах ума его.
Больше, чем кто-либо из вас, поверьте, я люблю свою страну, желаю ей славы, умею ценить высокие качества моего народа; но… я не научился любить свою родину с закрытыми глазами.
Машина пронеслась мимо него прежде, чем кто-либо ещё смог его разглядеть.
Он вспоминает, что, когда кто-нибудь из учителей или вообще кто-либо хотел силой заставить его делать что-то, у него в душе рождалось чувство неудержимого протеста.
Лежал на боку лицом к стенке, не видя комнаты целиком, но я и не надеялся кого-либо увидеть, потому что решил, что они делают это как-то дистанционно со своего корабля и при этом непременно слышат все мои мысли.