Раным-рано куры запели, Про весну обвестили. Прощай, Масленица! Сладко, во́ложно нас кормила, Суслом, бражкой поила. Прощай, Масленица! Пито, гуляно было вволю, Пролито́ того боле. Прощай, Масленица! Мы зато тебя обрядили Рогозиной, рединой. Прощай, Масленица! Мы честно тебя проводили, На дровнях волочили. Прощай, Масленица! Завезем тебя в лес подале, Чтоб глаза не видали. Прощай, Масленица!
Приказывать не смею, Прошу тебя покорно. Слушать песни Одна моя утеха. Если хочешь, Не в труд тебе, запой! А за услугу Готова я служить сама. Накрою Кленовый стол ширинкой браной, стану Просить тебя откушать хлеба-соли, Покланяюсь, попотчую; а завтра На солнечном восходе разбужу.
Девушки запевают: «Ай во поле липонька» — и уходят, парни за ними, поодаль. Лель садится подле Снегурочки — и оплетает рожок берестой. Купава с Мизгирем подходят к Снегурочке.
Как же быть-то? Возьмешь тебя, обидятся другие; Другую взять, тебя обидеть. Скоро Румяная забрезжится заря, Народ с царем пойдет на встречу Солнца. А мне вперед идти и запевать С подружкою. Кого бы взять? Не знаю.
На берегу запели, — странно запели. Сначала раздался контральто, — он пропел две-три ноты, и раздался другой голос, начавший песню сначала, а первый всё лился впереди его… — третий, четвертый, пятый вступили в песню в том же порядке. И вдруг ту же песню, опять-таки сначала, запел хор мужских голосов.
Он чувствовал, что душа его начинала как-то болезненно ныть, как будто бы вдруг среди вихря веселья и закружившейся толпы запел кто-нибудь песню об угнетенном народе.
Потом я запел: «Не белы снеги» и свел на известный в то время романс: «Я жду тебя, когда зефир игривый»; потом я начал громко читать обращение Ермака к звездам из трагедии Хомякова; попытался было сочинить что-нибудь в чувствительном роде, придумал даже строчку, которой должно было заканчиваться все стихотворение: «О, Зинаида!
Ах, эта вечная русская потребность праздника! Как чувственны мы, как жаждем упоения жизнью, — как тянет нас к непрестанному хмелю, к запою, как скучны нам будни и планомерный труд!