Глеб. Не надо, я сам себя поберегу. Кабы в сад, окромя меня да хозяев, никому ходу не было — ну, был бы я виноват; а то всякий ходит — значит, с меня взыскивать нечего.
Мавра Тарасовна. Погоди, Глеб, постой! До тебя очередь после дойдет! (Медленно подходит к Поликсене.) Это ты что же, миленькая, с кем так разговариваешь?
Глеб. Да ундер для всего лучше, особливо если с кавалерией… Кто идет — он опрашивает: к кому, за чем? Кто выходит — он осмотрит, не несет ли чего из дому. Как можно! Первое дело — порядок, второе дело — вид. Купеческий дом, богатый, да нет ундера у ворот — это что ж такое!
Глеб. А вора, вы не беспокойтесь, я вам найду, я его устерегу. Не для вас, а для себя постараюсь, потому этот вор должен меня оправдать перед вами. Вам обидно, я вижу, вижу; но однако и мне… такое огорчение… это хоть кому…
Глеб. Я вот, Мавра Тарасовна, рассуждаю, стою, что пора бы нам яблоки-то обирать. Что они мотаются! Только одно сумление с ними да грех; стереги их, броди по ночам, чем бы спать, как это предуставлено человеку.
Глеб. Насилу-то их унесло. Теперь мешки на плечи: один по одному, да по заборчику; по холодку-то оно любо. Хоть и тяжеленьки, меры по две будет в каждом, да своя ноша не тянет. Где они тут?
Глеб облился горячими слезами, и по отцу, и особенно по брату, с которым связан был узами крови, и от которого, по старшинству, получал продолжение материнских наставлений о высокой христианской добродетели.
Глеб облился горячими слезами, и по отцу, и особенно по брату, с которым связан был узами крови, и от которого, по старшинству, получал продолжение материнских наставлений о высокой христианской добродетели.
– Ну а у тебя, Глеб? Есть мечта? – поинтересовалась бабушка.
– Глеб! Откуда ты это притащил? – Папа осторожно поднял ужика. – Он ещё совсем маленький, страху натерпелся, бедняга.