Борис. Точно я сон
какой вижу! Эта ночь, песни, свидания! Ходят обнявшись. Это так ново для меня, так хорошо, так весело! Вот и я жду чего-то! А чего жду — и не знаю, и вообразить не могу; только бьется сердце, да дрожит каждая жилка. Не могу даже и придумать теперь, что сказать-то ей, дух захватывает, подгибаются колени! Вот какое у меня сердце глупое, раскипится вдруг, ничем не унять. Вот идет.
Неточные совпадения
Кабанова. Полно, полно, не божись! Грех! Я уж давно
вижу, что тебе жена милее матери. С тех пор,
как женился, я уж от тебя прежней любви не
вижу.
Кабанова. Ты бы, кажется, могла и помолчать, коли тебя не спрашивают. Не заступайся, матушка, не обижу, небось! Ведь он мне тоже сын; ты этого не забывай! Что ты выскочила в глазах-то поюлить! Чтобы
видели, что ли,
как ты мужа любишь? Так знаем, знаем, в глазах-то ты это всем доказываешь.
Видишь ты,
какой еще ум-то у тебя, а ты еще хочешь своей волей жить.
Кабанов. Вот
видишь ты, вот всегда мне за тебя достается от маменьки! Вот жизнь-то моя
какая!
Варвара.
Как ты смешно говоришь! Маленькая я, что ли! Вот тебе первая примета:
как ты
увидишь его, вся в лице переменишься.
Кабанов. Да не разлюбил; а с этакой-то неволи от
какой хочешь красавицы жены убежишь! Ты подумай то:
какой ни на есть, а я все-таки мужчина, всю-то жизнь вот этак жить,
как ты
видишь, так убежишь и от жены. Да
как знаю я теперича, что недели две никакой грозы надо мной не будет, кандалов этих на ногах нет, так до жены ли мне?
Вот и засядем шить с Варварой, и не
увидим,
как время пройдет; а тут Тиша приедет.
Феклуша. А я, мaтушка, так своими глазами
видела. Конечно, другие от суеты не
видят ничего, так он им машиной показывается, они машиной и называют, а я
видела,
как он лапами-то вот так (растопыривает пальцы) делает. Hу, и стон, которые люди хорошей жизни, так слышат.
Феклуша. Конечно, не мы, где нам заметить в суете-то! А вот умные люди замечают, что у нас и время-то короче становится. Бывало, лето и зима-то тянутся-тянутся, не дождешься, когда кончатся; а нынче и не
увидишь,
как пролетят. Дни-то, и часы все те же
как будто остались; а время-то, за наши грехи, все короче и короче делается. Вот что умные-то люди говорят.
Видеть ее никогда нельзя, а еще, пожалуй, разговор
какой выдет, ее-то в беду введешь.
Варвара.
Какой ты глупый! Приходи, там
увидишь, зачем. Ну, ступай скорей, тебя дожидаются.
Кудряш. Нет, Борис Григорьич, вы, я
вижу, здесь еще в первый раз, а у меня уж тут место насиженное, и дорожка-то мной протоптана. Я вас люблю, сударь, и на всякую вам услугу готов; а на этой дорожке вы со мной ночью не встречайтесь, чтобы, сохрани Господи, греха
какого не вышло. Уговор лучше денег.
Борис. Сохрани Господи! Сохрани меня Господи! Нет, Кудряш,
как можно! Захочу ли я ее погубить! Мне только бы
видеть ее где-нибудь, мне больше ничего не надо.
Борис. Я один раз только и был у них с дядей. А то в церкви
вижу, на бульваре встречаемся. Ах, Кудряш,
как она молится, кабы ты посмотрел!
Какая у ней на лице улыбка ангельская, а от лица-то
как будто светится.
2-й. А это Литовское разорение. Битвб!
видишь?
Как наши с Литвой бились.
2-й. Уж ты помяни мое слово, что эта гроза даром не пройдет. Верно тебе говорю: потому знаю. Либо уж убьет кого-нибудь, либо дом сгорит; вот
увидишь: потому, смотри!
какой цвет необнакновенный!
Как не хотеться!
видишь,
какая красавица!
Кабанова.
Видишь, что она делает! Вот
какое зелье!
Как она характер-то свой хочет выдержать!
Неточные совпадения
Ответа нет. Он вновь посланье: // Второму, третьему письму // Ответа нет. В одно собранье // Он едет; лишь вошел… ему // Она навстречу.
Как сурова! // Его не
видят, с ним ни слова; // У!
как теперь окружена // Крещенским холодом она! //
Как удержать негодованье // Уста упрямые хотят! // Вперил Онегин зоркий взгляд: // Где, где смятенье, состраданье? // Где пятна слез?.. Их нет, их нет! // На сем лице лишь гнева след…
И постепенно в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То
видит он: на талом снеге, //
Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То
видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке,
видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он
видит Ольгу пред собой. // Владимир книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их читает // Он вслух, в лирическом жару, //
Как Дельвиг пьяный на пиру.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу
видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.