Кудряш. Хотел, да не отдал, так это
все одно что ничего. Не отдаст он меня, он чует носом-то своим, что я свою голову дешево не продам. Это он вам страшен-то, а я с ним разговаривать умею.
Катерина. Для меня, маменька,
все одно, что родная мать, что ты, да и Тихон тоже тебя любит.
Катерина. Ты про меня, маменька, напрасно это говоришь. Что при людях, что без людей, я
все одна, ничего я из себя не доказываю.
Комета ли идет — не отвел бы глаз! красота! звезды-то уж пригляделись,
всё одни и те же, а это обновка; ну, смотрел бы да любовался!
Неточные совпадения
Борис. Кабы я
один, так бы ничего! Я бы бросил
все да уехал. А то сестру жаль. Он было и ее выписывал, да матушкины родные не пустили, написали, что больна. Какова бы ей здесь жизнь была — и представить страшно.
Кудряш. Кто же ему угодит, коли у него
вся жизнь основана на ругательстве? А уж пуще
всего из-за денег; ни
одного расчета без брани не обходится. Другой рад от своего отступиться, только бы он унялся. А беда, как его поутру кто-нибудь рассердит! Целый день ко
всем придирается.
Точно как
все это в
одну секунду было.
Феклуша. Нельзя, матушка, без греха: в миру живем. Вот что я тебе скажу, милая девушка: вас, простых людей, каждого
один враг смущает, а к нам, к странным людям, к кому шесть, к кому двенадцать приставлено; вот и надобно их
всех побороть. Трудно, милая девушка!
В
одной земле сидит на троне салтан Махнут турецкий, а в другой — салтан Махнут персидский; и суд творят они, милая девушка, надо
всеми людьми, и что ни судят они,
все неправильно.
Варвара. Ни за что, так, уму-разуму учит. Две недели в дороге будет, заглазное дело! Сама посуди! У нее сердце
все изноет, что он на своей воле гуляет. Вот она ему теперь и надает приказов,
один другого грозней, да потом к образу поведет, побожиться заставит, что
все так точно он и сделает, как приказано.
Феклуша. Последние времена, матушка Марфа Игнатьевна, последние, по
всем приметам последние. Еще у вас в городе рай и тишина, а по другим городам так просто содом, матушка: шум, беготня, езда беспрестанная! Народ-то так и снует,
один туда, другой сюда.
Дико́й. А вот что: разговори меня, чтобы у меня сердце прошло. Ты только
одна во
всем городе умеешь меня разговаривать.
Живем в
одном городе, почти рядом, а увидишься раз в неделю, и то в церкви либо на дороге, вот и
все!
И
все шито да крыто — никто ничего не видит и не знает, видит только
один Бог!
Борис. Легко сказать — бросить! Тебе это, может быть,
все равно: ты
одну бросишь, а другую найдешь. А я не могу этого! Уж я коли полюбил…
Катерина (
одна) [
Весь монолог и
все следующие сцены говорит, растягивая и повторяя слова, задумчиво и как будто в забытьи.
Бутылка кахетинского помогла нам забыть о скромном числе блюд, которых было
всего одно, и, закурив трубки, мы уселись: я у окна, он у затопленной печи, потому что день был сырой и холодный.
— Где сыщешь другую этакую, — говорил Обломов, — и еще второпях? Квартира сухая, теплая; в доме смирно: обокрали
всего один раз! Вон потолок, кажется, и непрочен: штукатурка совсем отстала, — а все не валится.
В вагоне — лихорадочных, // Горячечных работничков // Нас много набралось, //
Всем одного желалося, // Как мне: попасть на родину, // Чтоб дома помереть.
Неточные совпадения
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче
всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит
одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. //
Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В
одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные книги не глядел.
Всё успокоилось: в гостиной // Храпит тяжелый Пустяков // С своей тяжелой половиной. // Гвоздин, Буянов, Петушков // И Флянов, не совсем здоровый, // На стульях улеглись в столовой, // А на полу мосье Трике, // В фуфайке, в старом колпаке. // Девицы в комнатах Татьяны // И Ольги
все объяты сном. //
Одна, печальна под окном // Озарена лучом Дианы, // Татьяна бедная не спит // И в поле темное глядит.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. //
Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Сначала
все к нему езжали; // Но так как с заднего крыльца // Обыкновенно подавали // Ему донского жеребца, // Лишь только вдоль большой дороги // Заслышат их домашни дроги, — // Поступком оскорбясь таким, //
Все дружбу прекратили с ним. // «Сосед наш неуч; сумасбродит; // Он фармазон; он пьет
одно // Стаканом красное вино; // Он дамам к ручке не подходит; //
Всё да да нет; не скажет да-с // Иль нет-с». Таков был общий глас.