Телятев. Думать не надобно, Лидия Юрьевна; больше всего думать остерегайтесь. Боже вас сохрани! У нас
женщины тем и сохраняют красоту, что никогда ничего не думают.
Неточные совпадения
Телятев. Совершенная правда, что не стою; но разве любят только
тех, которые стоят? Что ж бы я был за дурак, если бы стал отказываться от вашей любви и читать вам мораль? Извините, учить вас морали я никак не возьмусь, это мне и не по способностям, и совсем не в моих правилах. По-моему, чем в
женщине меньше нравственности,
тем лучше.
Васильков. За
то, что вы ее развратили. Она от природы создание доброе; в вашем омуте
женщина может потерять все — и честь, и совесть, и всякий стыд. А ты развратней всех. Нет, нет, бери пистолет, а
то я тебя убью стулом.
Васильков. А! Вы вот чего боитесь? Вот какое бесчестье вам страшно? Не бойтесь! В яму попадают и честные люди, из ямы есть выход. Бояться Московской ямы хорошо, но больше надо бояться
той бездонной ямы, которая называется развратом, в которой гибнет и имя, и честь, и благообразие
женщины. Ты боишься ямы, а не боишься
той пропасти, из которой уж нет возврата на честную дорогу?
Женщины того мира казались ему особой породой. Как пар и машины заменили живую силу рук, так там целая механика жизни и страстей заменила природную жизнь и страсти. Этот мир — без привязанностей, без детей, без колыбелей, без братьев и сестер, без мужей и без жен, а только с мужчинами и женщинами.
Да неужели же «любовь» является не насмешкою над любовью, если человек решается причинять любимой
женщине те муки, которые я видел в акушерской клинике?
Как пьяница, отравляющий себя алкоголем, находит в нем наслаждение и забвение, так и «сластолюбец» ищет в ласках
женщины того же опьянения, независимо даже от ее физических и нравственных качеств.
Неточные совпадения
Чем меньше
женщину мы любим, //
Тем легче нравимся мы ей // И
тем ее вернее губим // Средь обольстительных сетей. // Разврат, бывало, хладнокровный // Наукой славился любовной, // Сам о себе везде трубя // И наслаждаясь не любя. // Но эта важная забава // Достойна старых обезьян // Хваленых дедовских времян: // Ловласов обветшала слава // Со славой красных каблуков // И величавых париков.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В
том совести, в
том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как
женщин, он оставил книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
— Улика:
женщина, которая была наряжена наместо умершей, схвачена. Я ее хочу расспросить нарочно при вас. — Князь позвонил и дал приказ позвать
ту женщину.
Минуту спустя вошла хозяйка,
женщина пожилых лет, в каком-то спальном чепце, надетом наскоро, с фланелью на шее, одна из
тех матушек, небольших помещиц, которые плачутся на неурожаи, убытки и держат голову несколько набок, а между
тем набирают понемногу деньжонок в пестрядевые мешочки, размещенные по ящикам комодов.
Начала печалиться о
том, что она не христианка, и что на
том свете душа ее никогда не встретится с душою Григория Александровича, и что иная
женщина будет в раю его подругой.