Неточные совпадения
Кнуров. Ну, что хорошего!
Тот лезет к Ларисе Дмитриевне с комплиментами, другой с нежностями, так и жужжат,
не дают с ней слова сказать. Приятно с ней одной почаще видеться — без помехи.
Вожеватов.
Не глупа, а хитрости нет,
не в матушку. У
той все хитрость да лесть, а эта вдруг, ни с
того ни с сего, и скажет, что
не надо.
Вожеватов. Еще как рад-то, сияет, как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что
того гляди наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их
не носил. Кланяется — едва кивает; тон какой взял; прежде и
не слыхать его было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
В кабинете ковер грошовый на стену прибил, кинжалов, пистолетов тульских навешал: уж диви бы охотник, а
то и ружье-то никогда в руки
не брал.
Лариса. Что значит «так»?
То есть
не подумавши; вы
не понимаете, что в ваших словах обида, так, что ли?
Паратов. Нет, со мной, господа, нельзя, я строг на этот счет. Денег у него нет, без моего разрешения давать
не велено, а у меня как попросит, так я ему в руки французские разговоры, на счастье нашлись у меня; изволь прежде страницу выучить, без
того не дам… Ну и учит сидит. Как старается!
Робинзон. И один карман. Имя, отчество?
То есть одно имя, отчества
не надо.
Я немножко виноват перед ней,
то есть так виноват, что
не должен бы и носу к ним показывать; ну, а теперь она выходит замуж, значит, старые счеты покончены, и я могу опять явиться, поцеловать ручки у ней и у тетеньки.
Вожеватов. Постараемся, скучать
не будете, на
том стоим. Мы третий катер прихватим, полковую музыку посадим.
Кнуров. Вы можете мне сказать, что она еще и замуж-то
не вышла, что еще очень далеко
то время, когда она может разойтись с мужем. Да, пожалуй, может быть, что и очень далеко, а ведь, может быть, что и очень близко. Так лучше предупредить вас, чтоб вы еще
не сделали какой-нибудь ошибки, чтоб знали, что я для Ларисы Дмитриевны ничего
не пожалею… Что вы улыбаетесь?
Огудалова. Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье
не Италия. Это я обязана тебе сказать, а
то как ты разочаруешься, так меня же будешь винить, что я тебя
не предупредила.
Лариса. Благодарю тебя… Но пусть там и дико, и глухо, и холодно; для меня после
той жизни, которую я здесь испытала, всякий тихий уголок покажется раем. Что это Юлий Капитоныч медлит, я
не понимаю.
Карандышев. После свадьбы когда вам угодно, хоть на другой день. Только венчаться непременно здесь, чтобы
не сказали, что мы прячемся, потому что я
не жених вам,
не пара, а только
та соломинка, за которую хватается утопающий.
Карандышев.
Не обижайте! А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры
не будет: все будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за
то, что вы отнеслись ко мне
не так, как другие, что вы оценили меня и поверили в искренность моих чувств. Вот и все, вот и вся моя месть!
Огудалова. Нет, что вы! Сохрани вас Бог! Это ведь
не Вася. Вы поосторожнее с ним, а
то жизни
не рады будете.
Лариса. Сергей Сергеич, я сказала вам
то, чего
не должна была говорить; я надеюсь, что вы
не употребите во зло моей откровенности.
Карандышев (разгорячаясь). Мы,
то есть образованные люди, а
не бурлаки.
Паратов.
Не беспокойтесь, я за это на дуэль
не вызову: ваш жених цел останется; я только поучу его. У меня правило: никому ничего
не прощать; а
то страх забудут, забываться станут.
Огудалова.
Не возражайте,
не возражайте! А
то я с вами поссорюсь. Лариса, вели шампанского подать да налей им по стаканчику — пусть выпьют мировую.
Паратов. Конечно,
не лорд; да они так любят. А
то просто: сэр Робинзон.
Евфросинья Потаповна. Да
не об ученье peчь, а много очень добра изводят. Кабы свой материал, домашний, деревенский, так я бы слова
не сказала, а
то купленный, дорогой, так его и жалко. Помилуйте, требует сахару, ванилю, рыбьего клею; а ваниль этот дорогой, а рыбий клей еще дороже. Ну и положил бы чуточку для духу, а он валит зря: сердце-то и мрет, на него глядя.
Евфросинья Потаповна. Да коли вам что
не по себе, так пожалуйте ко мне в комнату, а
то придут мужчины, накурят так, что
не продохнешь. Что я стою-то! Бежать мне серебро сосчитать да запереть, нынче народ без креста.
Парaтов. Чтобы напоить хозяина, надо самому пить с ним вместе; а есть ли возможность глотать эту микстуру, которую он вином величает. А Робинзон — натура выдержанная на заграничных винах ярославского производства, ему нипочем. Он пьет да похваливает, пробует
то одно,
то другое, сравнивает, смакует с видом знатока, но без хозяина пить
не соглашается;
тот и попался. Человек непривычный, много ль ему надо, скорехонько и дошел до восторга.
Господа, вы сейчас восхищались талантом Ларисы Дмитриевны. Ваши похвалы — для нее
не новость; с детства она окружена поклонниками, которые восхваляют ее в глаза при каждом удобном случае. Да-с, талантов у нее действительно много. Но
не за них я хочу похвалить ее. Главное, неоцененное достоинство Ларисы Дмитриевны
то, господа…
то, господа…
Карандышев.
То, господа, что она умеет ценить и выбирать людей. Да-с, Лариса Дмитриевна знает, что
не все
то золото, что блестит. Она умеет отличать золото от мишуры. Много блестящих молодых людей окружали ее: но она мишурным блеском
не прельстилась. Она искала для себя человека
не блестящего, а достойного…
Робинзон. Они пошутить захотели надо мной; ну, и прекрасно, и я пошучу над ними. Я с огорчения задолжаю рублей двадцать, пусть расплачиваются. Они думают, что мне общество их очень нужно — ошибаются; мне только бы кредит; а
то я и один
не соскучусь, я и solo могу разыграть очень веселое. К довершению удовольствия, денег бы занять…
Робинзон. Какой народ! Удивляюсь. Везде поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну,
не надо,
не нуждаюсь я в нем. Ты ему
не говори ничего, а
то он подумает, что и я хочу обмануть; а я горд.
Вожеватов. Нет,
не все равно. Что я обещал,
то исполню; для меня слово — закон, что сказано,
то свято. Ты спроси: обманывал ли я кого-нибудь?
Паратов. Убьет он тебя или нет — это еще неизвестно; а вот если ты
не исполнишь сейчас же
того, что я тебе приказываю, так я тебя убью уж наверное! (Уходит в кофейную.)
Вы расстроены, я
не смею торопить вас ответом. Подумайте! Если вам будет угодно благосклонно принять мое предложение, известите меня; и с
той минуты я сделаюсь вашим самым преданным слугой и самым точным исполнителем всех ваших желаний и даже капризов, как бы они странны и дороги ни были. Для меня невозможного мало. (Почтительно кланяется и уходит в кофейную.)
Видно, уж
тем совсем жить нельзя, их ничто
не прельщает, им ничто
не мило, ничего
не жалко.
Карандышев. Она сама виновата: ее поступок заслуживал наказания. Я ей говорил, что это за люди; наконец она сама могла, она имела время заметить разницу между мной и ими. Да, она виновата, но судить ее, кроме меня, никто
не имеет права, а
тем более оскорблять. Это уж мое дело; прощу я ее или нет; но защитником ее я обязан явиться. У ней нет ни братьев, ни близких; один я, только один я обязан вступиться за нее и наказать оскорбителей. Где она?
Карандышев. Уж вы слишком невзыскательны. Кнуров и Вожеватов мечут жребий, кому вы достанетесь, играют в орлянку — и это
не оскорбление? Хороши ваши приятели! Какое уважение к вам! Они
не смотрят на вас, как на женщину, как на человека, — человек сам располагает своей судьбой; они смотрят на вас как на вещь. Ну, если вы вещь, это другое дело. Вещь, конечно, принадлежит
тому, кто ее выиграл, вещь и обижаться
не может.
Лариса (глубоко оскорбленная). Вещь… да, вещь. Они правы, я вещь, а
не человек. Я сейчас убедилась в
том, я испытала себя… я вещь! (С горячностью.) Наконец слово для меня найдено, вы нашли его. Уходите! Прошу вас, оставьте меня!
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж
тем как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль девы, // Сменив,
не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый
не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле
не хотел, // Имея дома много дел, // И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую
не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.