Неточные совпадения
Гаврило. «Молчит»! Чудак ты…
Как же ты хочешь, чтоб он разговаривал, коли у него миллионы! С кем ему разговаривать?
Есть человека два-три в городе, с ними он разговаривает, а больше
не с кем; ну, он и молчит. Он и живет здесь
не подолгу от этого от самого; да и
не жил бы, кабы
не дела. А разговаривать он ездит в Москву, в Петербург да за границу, там ему просторнее.
Вожеватов. Выдать-то выдала, да надо их спросить, сладко ли им жить-то. Старшую увез какой-то горец, кавказский князек. Вот потеха-то
была…
Как увидал, затрясся, заплакал даже — так две недели и стоял подле нее, за кинжал держался да глазами сверкал, чтоб
не подходил никто. Женился и уехал, да, говорят,
не довез до Кавказа-то, зарезал на дороге от ревности. Другая тоже за какого-то иностранца вышла, а он после оказался совсем
не иностранец, а шулер.
Вожеватов. Да,
не скучно
будет, прогулка приятная.
Какие у вас планы-то, Мокий Парменыч!
А
как, бывало, набежит какой-нибудь богатенький, так просто жалость
было смотреть на Карандышева; и
не говорят с ним, и
не смотрят на него.
Вожеватов. Еще
как рад-то, сияет,
как апельсин. Что смеху-то! Ведь он у нас чудак. Ему бы жениться поскорей да уехать в свое именьишко, пока разговоры утихнут, так и Огудаловым хотелось; а он таскает Ларису на бульвар, ходит с ней под руку, голову так высоко поднял, что того гляди наткнется на кого-нибудь. Да еще очки надел зачем-то, а никогда их
не носил. Кланяется — едва кивает; тон
какой взял; прежде и
не слыхать его
было, а теперь все «я да я, я хочу, я желаю».
Карандышев.
Как вам угодно,
не стесняйтесь. Однако дамы
будут.
Робинзон.
Как, сразу на «ты»? Мы с вами брудершафт
не пили.
Огудалова. Да разве я тебя отговариваю? Поезжай, сделай милость, отдыхай душой! Только знай, что Заболотье
не Италия. Это я обязана тебе сказать, а то
как ты разочаруешься, так меня же
будешь винить, что я тебя
не предупредила.
Илья. Ну,
не вам
будь сказано: гулял. Так гулял, так гулял! Я говорю: «Антон, наблюдай эту осторожность!» А он
не понимает. Ах, беда, ах, беда! Теперь сто рублей человек стуит, вот
какое дело у нас, такого барина ждем, а Антона набок свело.
Какой прямой цыган
был, а теперь кривой! (3апевает басом.) «
Не искушай…»
Карандышев.
Не обижайте! А меня обижать можно? Да успокойтесь, никакой ссоры
не будет: все
будет очень мирно. Я предложу за вас тост и поблагодарю вас публично за счастие, которое вы делаете мне своим выбором, за то, что вы отнеслись ко мне
не так,
как другие, что вы оценили меня и поверили в искренность моих чувств. Вот и все, вот и вся моя месть!
Кнуров. А Робинзон, господа, лишний. Потешились, и
будет. Напьется он там до звериного образа — что хорошего! Эта прогулка дело серьезное, он нам совсем
не компания. (Указывая в дверь.) Вон он
как к коньяку-то прильнул.
Вожеватов. Ну,
как же такому артисту да в Париже
не побывать! После Парижа тебе
какая цена-то
будет!
Карандышев. Разумеется,
есть;
как же
не быть! что ты говоришь? Уж я достану.
Робинзон.
Какой народ! Удивляюсь. Везде
поспеют; где только можно взять, все уж взято, непочатых мест нет. Ну,
не надо,
не нуждаюсь я в нем. Ты ему
не говори ничего, а то он подумает, что и я хочу обмануть; а я горд.
Робинзон. Очень семейный… Для меня тихая семейная жизнь выше всего; а неудовольствие
какое или ссора — это Боже сохрани; я люблю и побеседовать, только чтоб разговор умный, учтивый, об искусстве, например… Ну, с благородным человеком, вот
как вы, можно и
выпить немножко.
Не прикажете ли?
Робинзон.
Как угодно. Главное дело, чтобы неприятности
не было.
Паратов. Это делает тебе честь, Робинзон. Но ты
не по времени горд. Применяйся к обстоятельствам, бедный друг мой! Время просвещенных покровителей, время меценатов прошло; теперь торжество буржуазии, теперь искусство на вес золота ценится, в полном смысле наступает золотой век. Но, уж
не взыщи, подчас и ваксой
напоят, и в бочке с горы, для собственного удовольствия, прокатят — на
какого Медичиса нападешь.
Не отлучайся, ты мне нужен
будешь!
Лариса. Нет,
не все равно. Вы меня увезли от жениха; маменька видела,
как мы уехали — она
не будет беспокоиться,
как бы мы поздно ни возвратились… Она покойна, она уверена в вас, она только
будет ждать нас, ждать… чтоб благословить. Я должна или приехать с вами, или совсем
не являться домой.
Вы расстроены, я
не смею торопить вас ответом. Подумайте! Если вам
будет угодно благосклонно принять мое предложение, известите меня; и с той минуты я сделаюсь вашим самым преданным слугой и самым точным исполнителем всех ваших желаний и даже капризов,
как бы они странны и дороги ни
были. Для меня невозможного мало. (Почтительно кланяется и уходит в кофейную.)
Лариса. Лжете. Я любви искала и
не нашла. На меня смотрели и смотрят,
как на забаву. Никогда никто
не постарался заглянуть ко мне в душу, ни от кого я
не видела сочувствия,
не слыхала теплого, сердечного слова. А ведь так жить холодно. Я
не виновата, я искала любви и
не нашла… ее нет на свете… нечего и искать. Я
не нашла любви, так
буду искать золота. Подите, я вашей
быть не могу.
Неточные совпадения
Он весел
был. Чрез две недели // Назначен
был счастливый срок. // И тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему
не снились никогда. // Меж тем
как мы, враги Гимена, // В домашней жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной жизни
был рожден.
Я плачу… если вашей Тани // Вы
не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь
было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело?
какая малость! //
Как с вашим сердцем и умом //
Быть чувства мелкого рабом?
Так мысль ее далече бродит: // Забыт и свет и шумный бал, // А глаз меж тем с нее
не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, // И локтем Таню враз толкнули, // И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «Ну, что бы ни
было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и мать // Велели звать, и нет причины // Тебе на зов
не приезжать». — // «Но куча
будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто
будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «
Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский
не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; //
Не тут-то
было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.