Неточные совпадения
— Напрасно так говорите, — покачивая головой,
сказал Смолокуров. — По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная —
цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.
С кислой улыбкой принял приказчик рублевую. Цены-то ореховские он уже знал, но не
сказал хозяину, чтоб хоть рублишком с него поживиться. «С паршивой собаки хоть шерсти клок», — думал Василий Фадеев, кладя бумажку в карман.
— Ты, Василий Фадеич, не гневись.
Скажи свою
цену. Бог даст, сойдемся как-нибудь, — не трогаясь с места, говорил дядя Архип.
— Тюлений жир. В нонешню ярманку на него
цен не будет, —
сказал Марко Данилыч.
— Барыши, значит, —
сказал Марко Данилыч. — А вот у нас с Дмитрием Петровичем рыбке до сей поры с баржей сойти не охота. Ни
цен, ни дел — хоть что хошь делай.
— Его-то и надо объехать, —
сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы
цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой
цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Спешить не спеши, а все-таки маленько поторапливайся, — перебил Доронина Марко Данилыч. — Намедни, хоть и
сказал тебе, что Меркулову не взять по рублю по двадцати, однако ж, обдумав хорошенько, эту
цену дать я готов, только не и́наче как с рассрочкой: половину сейчас получай, пятнадцать тысяч к Рождеству, остальные на предбудущую ярманку. Процентов не начитать.
— Вот письмо, извольте прочесть, —
сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что
цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
— Ходкий, неча
сказать!.. — захохотал Корней. — Теперь у Макарья, что водке из-под лодки, что этому товару, одна
цена. Наш хозяин решил всего тюленя, что ни привез на ярманку, в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир в воду, а баржу погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не
сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него
цены узнать.
Засветил огня Никита Федорыч, распечатал приготовленное к нареченному тестю письмо и приписал в нем, чтобы он попытал отыскать на Гребновской пристани Дмитрия Петровича Веденеева и, какую он
цену на тюленя́
скажет, по той бы и продавал… Написал на случай письмо и к Веденееву, просил его познакомиться с Дорониным и открыть ему настоящие
цены.
— Ежели хотите, пожалуй, позавтракаем вместе, теперь же и время, —
сказал Меркулов. — Только наперед уговор: ни вы меня, ни я вас не угощаем — все расходы пополам. Еще другой уговор:
цена на тюлень та, что будет завтра на бирже у Макарья, а теперь про нее и речей не заводить.
Он бы настоящую
цену сказал.
— Хорошо, — молвил Меркулов. — А теперь
скажи насчет тюленя. Как
цена?.. Завтра по́утру придется мне одно дельце покончить…
— Смолокуров, —
сказал Дмитрий Петрович. — Марко Данилыч Смолокуров… Я ж ему и
сказал, что
цены на тюлень должны повыситься… Это еще было в начале ярманки… Орошин вздумал было поддеть его,
цен тогда еще никаких не было; а Орошину хотелось всего тюленя́, что ни есть его на Гребновской, в одни свои руки прибрать. Два рубля тридцать давал.
— Ходил на Гребновску, — начал Василий Петрович, отирая синим бумажным платком раскрасневшееся и вспотелое лицо. — Со вчерашнего, слышь, только дня торговля у них маленько зашевелилась. Про
цены спрашивал —
сказали, по два рубля по сороку продают.
— А я полагал, Василий Петрович, что цены-то маленько повыше, —
сказал Меркулов. — Неужели в самом деле только два рубля сорок копеек?..
— По биржевой
цене решим — так везде водится, —
сказал Меркулов.
— Послушайте, Василий Петрович, вы ведь знаете, что
цена на тюленя́ каждый день поднимается? —
сказал Меркулов.
— Побыть бы тебе в моей шкуре, так не стал бы подшучивать, —
сказал на то Меркулов. — Пишут: нет никаких
цен, весь товар хоть в воду кидай… Посоветоваться не с кем… Тут не то что гривну, полтину с рубля спустишь, только хоть бы малость какую выручить… Однако ж мне пора… Где сегодня свидимся?
— Купишь — покажи, может, что отберу, ежели понравится. Наперед только сказываю: безумной
цены не запрашивай. Не дам, —
сказал Марко Данилыч.
— Слышу, Марко Данилыч, —
сказал Чубалов. — Отчего ж не сделать для удовольствия?.. На то и выменены, чтоб предоставить их кому надобность случится или кто хорошую
цену даст.
— Именно они святые угодники, —
сказала Марья Ивановна. — Великой
ценой искуплены они Богу и агнцу. Все мы святые праведные, нет между нами ни большого, ни малого, все едино в Христе. Ни муж, ни жена, ни раб, ни господин, ни богатый, ни убогий, ни знатный, ни нищий — не разнятся в сионской горнице. Все равны, все равно святы и праведны.
Рыбники, особенно приказчики, охотно принимают ищеек, хоть и знают, что ни один из них фунта не купит, но всего товара ни за что им не покажут, прямых
цен не
скажут, а заломят непомерные.
Там им все показали, а Меркулов каждому сорту товара
сказал настоящую
цену.
— А все-таки Меркулов-от настоящие
цены открыл, и спасибо ему за то, — с усмешкой глядя в упор на Орошина,
сказал маленький, тщедушный старичок Лебякин, один из самых первых покупателей. — Теперича, примерно
сказать, уж нельзя будет хоть вашей милости, Онисим Самойлыч, оченно-то высоко заламывать, потому что прямые
цены уж известны.
— А ведь Онисим-от Самойлыч
сказал правду, — помолчав несколько, молвил Сусалин. — Ежели бы, значит, весь товар был в наших руках, барышей столько бы пришлось, что и вздумать нельзя. Ежели друг дружку не подсиживать, рубль на рубль получить можно. Потому все
цены будут в наших руках… Что захотим, то и возьмем.
— У нас все наперед рассчитано, —
сказал Меркулов. — Сегодня отдадим печатать объявление о
ценах и об наших условиях, наклеим на столбах, разошлем по рыбным покупателям, в газете напечатаем.
— Останетесь в накладе, Никита Федорыч, — с притворным участьем, покачивая головой,
сказал Марко Данилыч. — За анбары тоже платить надо, гужевая перевозка дорога теперь, поневоле цены-то надо будет повысить. А кто станет покупать дороже базарной
цены? Да еще за наличные… Не расчет, право, не расчет. Дело видимое: хоть по всей России развезите — фунта никто не купит у вас.
— Нашу тайну через три либо четыре дня на фонарных столбах можно будет всякому читать… А вам, пожалуй, сию ж минуту открою ее. Вот она, —
сказал Меркулов, подавая Марку Данилычу приготовленное к печати объявление о
ценах. — Извольте читать.
— Пока еще нет, —
сказал Меркулов. — Приходили вчера, им и
цены и условия
сказали и товар показали весь без остатка. Да ведь это не настоящие покупатели, — ищейки.
— Что ты, Махметушка? В уме ли, почтенный? — вскликнул Марко Данилыч. Хоть и думал он, что бай заломит непомерную
цену, но никак не ожидал такого запроса. — Эк, какое слово ты
сказал, Махмет Бактемирыч!.. Ведь этот кул и смолоду-то ста рублей не стоил, а ты вдруг его, старого старика, ни на какую работу негодного, в шесть тысяч целковых ценишь!.. Ай-ай, нехорошо, Махметушка, ай-ай, больно стыдно!..
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. —
сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную
цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— Каждая по-своему распорядилась, — отвечал Патап Максимыч. — Сестрица моя любезная три дома в городу-то построила, ни одного не трогает, ни ломать, ни продавать не хочет. Ловкая старица. Много такого знает, чего никто не знает. Из Питера да из Москвы в месяц раза по два к ней письма приходят. Есть у нее что-нибудь на уме, коли не продает строенья. А покупатели есть, выгодные
цены дают, а она и слышать не хочет. Что-нибудь смекает. Она ведь лишнего шага не ступит, лишнего слова не
скажет. Хитрая!
— Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, —
сказал Патап Максимыч. — Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной
цены получите.