— Призовешь ли ты мне Бога во свидетели, что до самой своей кончины никогда никому не откроешь того, что я скажу тебе… По евангельской заповеди еже есть: ей-ей и ни-ни?
— Злобность и вражда ближних Господу противны, — учительно сказала Манефа. — Устами царя Давыда он вещает: «Се что добро или что красно, но еже жити братии вкупе». Очень-то дяде не противься: «Пред лицом седого восстани и почти лицо старче…» Он ведь тебе кровный, дядя родной. Что-нибудь попусти, в чем-нибудь уступи.
Распаляем бесами, искони века сего прю со иноки ведущими и на мирские сласти их подвигающими, старец сей, предоставляя приказчикам и доводчикам на крестьянских свадьбах взимать убрусные алтыны, выводные куницы и хлебы с калачами, иные пошлины с баб и с девок сбирал, за что в пятнадцать лет правления в два раза по жалобным челобитьям крестьян получал от троицкого архимандрита с братиею памяти с душеполезным увещанием, о еже бы сократил страсти своя и провождал жизнь в трудах, в посте и молитве и никакого бы дурна на соблазн православных чинить не отваживался…
— Человек я не книжный, — сказал на то Никифор Захарыч, — силы Писания не разумею, а скажу, что от старых людей слыхал: «Не рыба в рыбах рак, не птица в птицах нетопырь, не зверь во зверех еж, не муж в мужьях тот, кем жена владает».
Он взял свой волшебный посох, постучал по стволу, и в ту же секунду маленькие ежата превратились в три крепко сидящих на ветке каштанчика – три нежных орешка в грубой скорлупе и колючей кожуре.
Он взял свой волшебный посох, постучал по стволу, и в ту же секунду маленькие ежата превратились в три крепко сидящих на ветке каштанчика – три нежных орешка в грубой скорлупе и колючей кожуре.
Меня, мать одиннадцати ежат, лучшую кондитериху, которая варит наивкуснейшее варенье, ни один из соседей не назовёт лгуньей!
– Ты ведь сможешь полететь в соседний лес и найти маму ежонка?