В Киеве далеком, на горах, // Смутный сон приснился Святославу, // И объял его великий страх, // И собрал бояр он по уставу. // «С вечера до нынешнего дня, — // Молвил князь, поникнув головою, — // На кровати тисовой меня // Покрывали
черной пеленою. // Черпали мне синее вино, // Горькое отравленное зелье, // Сыпали жемчуг на полотно // Из колчанов вражьего изделья. // Златоверхий терем мой стоял // Без конька, и, предвещая горе, // Вражий ворон в Плесенске кричал // И летел, шумя, на сине море».
С души сошла
черная пелена, твой образ воскрес передо мной во всей ясности своей, и я протянул тебе руку в Париже так же легко и любовно, как протягивал в лучшие, святые минуты нашей московской жизни.
Сначала облака исчезнут и все затянутся безразличной
черной пеленою; потом куда-то пропадет лес и Нагловка; за нею утонет церковь, часовня, ближний крестьянский поселок, фруктовый сад, и только глаз, пристально следящий за процессом этих таинственных исчезновений, еще может различать стоящую в нескольких саженях барскую усадьбу.
— Потому что ты был только окутан
черными пеленами, но, когда ангел Господень охраняющий всякого человека, внушил тебе оборвать таинственные сети, сплетенные рукою дьявола, ты вышел из них.
— Потому, что ты был только окутан
черными пеленами, но когда архангел Господень, охраняющий всякого человека, внушил тебе оборвать таинственные сети, сплетенные рукою дьявола, ты вышел из них.
Неточные совпадения
Я наконец справился с тяжелой овчиной, выпростал руки, поднялся. Ни сзади, ни с боков не было
черных зверей. Мело очень редко и прилично, и в редкой
пелене мерцал очаровательнейший глаз, который я бы узнал из тысячи, который узнаю и теперь, — мерцал фонарь моей больницы. Темное громоздилось сзади него. «Куда красивее дворца…» — помыслил я и вдруг в экстазе еще два раза выпустил пули из браунинга назад, туда, где пропали волки.
Потемнела полосами белая
пелена снега, и
почернели дороги.
Это не была Александра Ивановна, это легкая, эфирная, полудетская фигура в белом, но не в белом платье обыкновенного покроя, а в чем-то вроде ряски монастырской белицы. Стоячий воротничок обхватывает тонкую, слабую шейку, детский стан словно повит
пеленой и широкие рукава до локтей открывают тонкие руки, озаренные трепетным светом горящих свеч. С головы на плечи вьются светлые русые кудри, два
черные острые глаза глядят точно не видя, а уста шевелятся.
И вдруг, прижимаясь к Капочке, сквозь какую-то
пелену я вижу посредине комнаты, в двух шагах от меня, фигуру в
черном. Я приподняла голову, всмотрелась. Близорукие мои глаза плохо разбирали предметы…
— Спасите! — заревел Кальсонер, меняя тонкий голос на первый свой медный бас. Оступившись, он с громом упал вниз затылком. Удар не прошел ему даром. Обернувшись в
черного кота с фосфорными глазами, он вылетел обратно, стремительно и бархатно пересек площадку, сжался в комок и, прыгнув на подоконник, исчез в разбитом стекле и паутине. Белая
пелена на миг заволокла коротковский мозг, но тотчас свалилась, и наступило необыкновенное прояснение.