Неточные совпадения
Лучше скорей тем
делом повернуть.
— Тем и
лучше, что
хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка
лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы
лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее, чем за околицу бегать. Так-то.
Патап Максимыч
дела свои на базаре кончил ладно. Новый заказ, и большой заказ, на посуду он получил, чтоб к весне непременно выставить на пристань тысяч на пять рублей посуды, кроме прежде заказанной; долг ему отдали, про который и думать забыл; письма из Балакова получил: приказчик там сходно пшеницу купил, будут барыши
хорошие; вечерню выстоял, нового попа в служении видел; со Снежковым встретился, насчет Настиной судьбы толковал;
дело, почитай, совсем порешили. Такой ладный денек выпал, что редко бывает.
Удачно проведя
день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними. По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот
хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
Был слух, что Чапурин цены дает
хорошие, что
дело у него наспех, сам-де не знает, успеет ли к сроку заподряженный товар поставить.
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук
дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще
лучше будет.
— Чтоб отец твоих слез не видал, — повелительно сказала Фленушка. — Он крут, так и с ним надо быть крутой.
Дело на
хорошей дороге, не испорть. А про Алексея отцу сказать и думать не моги.
Так у Алексея
дело спорилось, что, пожалуй, не
лучше ли, чем при покойнике Савельиче.
— Полно, полно, Настенька, — уговаривала ее Никитишна. — Чтой-то какая ты в самом
деле стала?.. А может, этот Снежков и
хороший человек?
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо мне, мать детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и
днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!..
Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
Исправник и становой в самом
деле никогда не объезжали Осиповки, зная, что у Чапурина всегда готово
хорошее угощенье.
Тогда и пришло на мысль епископу, чем тайно сбытом земляного масла заимствоваться,
лучше настоящим
делом, как есть по закону, искать золото.
— Наше
дело лесное, — самодовольно отвечал Патап Максимыч. — У генералов обедать нам не доводится, театров да балов сроду не видывали; а угостить
хорошего человека, чем Бог послал, завсегда рады. Пожалуйте-с, — прибавил он, наливая Снежкову шампанское.
— Вот, Авдотьюшка, пятый год ты, родная моя, замужем, а деток Бог тебе не дает… Не взять ли дочку приемную, богоданную? Господь не оставит тебя за добро и в сей жизни и в будущей… Знаю, что достатки ваши не широкие, да ведь не объест же вас девочка… А может статься, выкупят ее у тебя родители, — люди они
хорошие, богатые, деньги большие дадут, тогда вы и справитесь… Право, Авдотьюшка, сотвори-ка доброе
дело, возьми в дочки младенца Фленушку.
— На добром слове покорно благодарим, Данило Тихоныч, — отвечал Патап Максимыч, — только я так думаю, что если Михайло Данилыч станет по другим местам искать, так много девиц не в пример
лучше моей Настасьи найдет. Наше
дело, сударь, деревенское, лесное. Настасья у меня, окроме деревни да скита, ничего не видывала, и мне сдается, что такому жениху, как Михайло Данилыч, вряд ли она под стать подойдет, потому что не обыкла к вашим городским порядкам.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом увидишь? Надо ведь землю копать, на
дне малых речонок смотреть… Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще
лучше ехать около Петрова
дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
Глядь, ан середи чарусы и в самом
деле келейка стоит, да такая
хорошая, новенькая, уютная, так вот и манит путника зайти в нее хоть на часочек…
— Ну их, бабья-то! — отвечал Захар. — Терпеть не могу. Девки не в пример
лучше. С ними забавней — смехи да песни, а бабы что! Только клохчут да хнычут… Само последнее
дело!
Доехав до своей повертки, передние лесники стали. За ними остановился и весь поезд. Собралась артель в кучу, опять галдовня началась… Судили-рядили, не
лучше ль вожакам одну только подводу с собой брать, а две отдать артели на перевозку бревен. Поспорили, покричали, наконец решили — быть
делу так.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом
дела бывают у нас; не токма с церковниками — с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается, что
хороший человек завсегда хорош, в какую бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Сказал же про клады, где зарыты, и в каком месте золотая пушка лежит. Вот бы вырыть-то, Яким Прохорыч, пожалуй бы,
лучше приисков дело-то выгорело.
Портвейн оказался в самом
деле хорошим. Патап Максимыч не заставил гостеприимного хозяина много просить себя.
— Да как же мы без тебя, Яким Прохорыч?.. — заговорил было Патап Максимыч. — С тобой-то бы
лучше, ты бы и сам уверился… Дело-то было бы тогда без всякого сумнения.
Тот добрый человек был Патап Максимыч Чапурин. Спознал он Сергея Андреича, видит — человек
хороший, добрый, да хоть ретив и умен — а взялся не за свое
дело, оттого оно у него не клеится и вон из рук валится. Жалко стало ему бессчастного Колышкина, и вывел он его из темной трущобы на широкую дорогу.
А вот построй-ка ты
лучше пароходишко, это будет тебе с руки, на этом
деле не сорвешься.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют, что ежели он на кого ощетинится, тому
лучше с бела света долой. Не то что нас с тобой, всю обитель вверх
дном повернет.
И теперь вижу, что Бога молили вы как не надо
лучше, потому что, вот как перед самим истинным Христом, вовсе не думал по рыбе займоваться, потому думал,
дело плевое, а вышло дело-то способное.
«Правда, — продолжал он, — без бабьего духа в доме пустым что-то пахнет, так у меня сыну двадцать первый пошел, выберу ему
хорошую невесту, сдам
дела и капитал, а сам запрусь да Богу молиться зачну.
Полная светлых надежд на счастье, радостно покидала свой город Марья Гавриловна. Душой привязалась она к жениху и, горячо полюбив его, ждала впереди длинного ряда ясных
дней, счастливого житья-бытья с милым избранником сердца. Не омрачала тихого покоя девушки никакая дума, беззаветно отдалась она мечтам об ожидавшей ее доле.
Хорошее, счастливое было то время! Доверчиво, весело глядела Марья Гавриловна на мир Божий.
— Какие шутки! — на всю комнату крикнул Макар Тихоныч. — Никаких шуток нет. Я, матушка, слава тебе Господи, седьмой десяток правдой живу, шутом сроду не бывал… Да что с тобой, с бабой, толковать — с родителем
лучше решу… Слушай, Гаврила Маркелыч, плюнь на Евграшку, меня возьми в зятья — дело-то не в пример будет ладнее. Завтра же за Марью Гавриловну дом запишу, а опричь того пятьдесят тысяч капиталу чистоганом вручу… Идет, что ли?
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле, не с кем поговорить, не с кем посоветоваться. На другой
день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где
лучше жить — к брату ехать не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить не приходится. Сказала Манефа...
Так расхваливала Манефа жизнь монастырскую, что Марье Гавриловне понравилось ее приглашенье. Жить в уединении, в тихом приюте, средь добрых людей, возле матушки Манефы, бывшей во
дни невзгод единственною ее утешительницей, — чего еще
лучше?..
— Слава Богу, — отвечала Манефа, —
дела у братца, кажись, хорошо идут. Поставку новую взял на горянщину, надеется
хорошие барыши получить, только не знает, как к сроку поспеть. Много ли времени до весны осталось, а работников мало, новых взять негде. Принанял кой-кого, да не знает, управится ли… К тому ж перед самым Рождеством горем Бог его посетил.
— И в самом
деле! — подхватила Марья Гавриловна. — Чего бы
лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней ни посади, каждая зачнет сводить речь на
дела обительские. Чего бы
лучше Настеньки с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
— Да полно тебе тростить!.. Плюнь!.. Такие ли
дни теперь! — уговаривал раскипятившуюся жену Патап Максимыч. —
Лучше совет советуй… Как твои мысли насчет Настасьи?..
— Это хорошо, — заметила Манефа. — Что, в самом
деле, с заграничными невесть какими водиться!.. Свои
лучше.
— Ну, так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый,
хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего не знает — молится себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские
дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца, помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
— Полноте, Патап Максимыч!.. Ведь мы с вами не первый
день знакомы. Не знаю разве, как у вас
дела идут?.. — говорила Марья Гавриловна. — Вот познакомилась я с этим Сергеем Андреичем. Он прямо говорит, что без вас бы ему непременно пропасть, а как вы его поучили, так
дела у него как не надо
лучше пошли…
— И благочестный, говорит про него Патап Максимыч, старец, и души доброй, и хозяин
хороший, — продолжала Марья Гавриловна. — Должно быть, обманом под такое
дело подвели его…
— Эх, матушка, будто на свете уж и не стало
хороших людей?.. Попрошу, поищу, авось честный навернется. Бог милостив!.. Патапа Максимыча попрошу… Вот на похоронах познакомилась я с Колышкиным Сергеем Андреичем. Патап же Максимыч ему пароходное
дело устроил, а теперь подите-ка вы… По всей Волге гремит имя Колышкина.
— Разве что так, — ответила Манефа. — А
лучше бы не дожить до того
дня, — грустно прибавила она. — Как вспадет на ум, что раскатают нашу часовню по бревнышкам, разломают наши уютные келейки, сердце так и захолонет… А быть беде, быть!.. Однако ж засиделась я у вас, сударыня, пора и до кельи брести…
Покучься в суде Алексею Семенычу;
дело бы поскорее обделал, дай ему четвертную да еще посули, а я крупчатки ему, опричь того, мешка два пошлю, да икру мне
хорошую из Хвалыни прислали, так и ей поделюсь, только бы по скорости
дело обладил.
— Для видимости… спервоначалу ехать тебе в Красну Рамень — на мельницы, — сказал Патап Максимыч, глядя в окошко. — Оттоль в город.
Дела там тебе нет никакого… Для видимости, значит, только там побывай… Для одного отводу… А из городу путь тебе чистый на все четыре стороны… Всем, кого встретишь, одно говори — нашел, дескать, место не в пример
лучше чапуринского… Так всем и сказывай… Слышишь?
— Заверещала, ничего нé видя! — крикнул он. — Не в саван кутают, не во гроб кладут…
Дело хорошее — дальня сторона уму-разуму учит… Опять же Алехе от хозяйских посылов отрекаться не стать… На край света пошлют, и туда поезжай.
— По-моему, не надо бы торопиться — выждать бы
хорошей цены, — заметил Сергей Андреич. — Теперь на муку цены шибко пошли пóд гору, ставят чуть не в убыток… В Казани, слышь, чересчур много намололи… Там, брат, паровые мельницы заводить теперь стали… Вот бы Патапу-то Максимычу в Красной Рамени паровую поставить. Не в пример бы спорей дело-то у него пошло. Полтиной бы на рубль больше в карман приходилось.
Сам бы, пожалуй, к
хорошему месту тотчас же тебя и пристроил, потому что вижу — голова ты с мозгом, никакое
дело из рук у тебя не валится, это я от самого Патапа Максимыча не один раз слыхал, — только сам посуди, умная голова, могу ли я для тебя это сделать, коли у вас что-нибудь вышло с Патапом Максимычем?
— Что ж, Сергей Андреич, — смущенным голосом промолвил Алексей. — Известное
дело: рыба ищет, где глубже, человек, где
лучше.
Во своем одиночестве завелся Морковкин кумушками, и было их у него вдоволь, но что ни толкуй,
дело то греховное, зазорное… не в пример
лучше совершить закон по Божьей заповеди.
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя на писаря в беседах девичьих, то и
дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски
дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не
лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок. Право слово, так».
— Не может быть того, чтоб Трифонов сын воровскими
делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил.
Хорошие люди все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет большое. Потому и не может того быть, чтоб Алексей Лохматый на такие
дела пошел. А впрочем, повижусь на
днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…