Неточные совпадения
И
то льстило Патапу Максимычу, что после родителя был он попечителем городецкой часовни, да не таким, что только по
книгам значатся, для видимости полиции, а «истовым», коренным.
Отец тысячник выдаст замуж в дома богатые, не у квашни стоять, не у печки девицам возиться, на
то будут работницы; оттого на белой работе да на
книгах больше они и сидели.
— А чел ли ты
книгу про Иева многострадального, про
того, что на гноищи лежал? Побогаче твоего отца был, да всего лишился. И на Бога не возроптал. Не возроптал, — прибавил Патап Максимыч, возвыся голос.
Рылась я, братец, в
книгах, искала на
то правила, подобает ли в шитом шерстями да синелью омофоре епископу действовать, — не нашла.
— Когда это будет, про
то еще сорока на воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год еще продумает да по всем городам письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из шерсти. Покаместь будут рыться в
книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
— И греха в
том нет никакого, — ответила Фленушка. — Падение — не грех, хоть матушку Таифу спроси. Сколько
книг я ни читала, столько от матерей ни слыхала — падение, а не грех… И святые падали, да угодили же Богу. Без
того никакому человеку не прожить.
— Лет пять либо шесть
тому назад одну оленевскую старочку на Дону в острог посадили за
то, что со сборной
книгой ходила.
А в
книге было прописано: «Сбор-де
тот на дом Пресвятой Богородицы честнаго и славнаго ее успения, в обители Нифонтовых, скита Оленева».
Мать Виринея утверждала, что это об орехах говорится, а Василий Борисыч
того мнения держался, что черепокожные — морские плоды, и сослался на одну древлеписьменную
книгу, где в самом деле такое объясненье нашлось.
— А этот понт-от… — сказала Виринея. — Ведь это, стало быть,
тот, про который на троицкой утрени поют: «В понте покрыв Фараона»? [Так в дониконовских
книгах. Ныне поется: «Понтом покрыв».]
— Отметают градской закон Устиньяна-царя [Юстиниан Великий — император византийский. Некоторые из законов его в Кормчей
книге помещены под названием «градского» (
то есть гражданского) закона.] и иных царей благочестивых!..
— Кáноны!.. Как не понимать!.. — ответил Алексей. — Мало ли их у нас, кано́нов-то… Сразу-то всех и келейница не всякая вспомнит… На каждый праздник свой канóн полагается, на Рождество ли Христово, на Троицу ли, на Успенье ли — всякому празднику свой… А
то есть еще канóн за единоумершего, канóн за творящих милостыню… Да мало ли их… Все-то канóны разве одна матушка Манефа по нашим местам знает, и
то навряд… куда такую пропасть на памяти держать!.. По
книгам их читают…
Про эту стихеру на Керженце в лесах до
тех пор не слыхивали [Полной заупокойной стихеры «Создателю и творче» ни в одной старопечатной
книге нет.
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое дело уменья, столь много у тебя обо всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми
книгами [Певчие
книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету с рогожскими порученностями. При твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и
тем же временем бедному народу добром послужить.
— Над старыми
книгами век свой корпят, — продолжала
та, — а не знают, ни что творят, ни что говорят… Верь мне, красавица, нет на сырой земле ни единой былиночки, котора бы на пользу человекам не была создана. Во всякой травке, во всяком цветочке великая милость Господня положена… Исполнена земля дивности его, а любви к человекам у него, света, меры нет… Мы ль не грешим, мы ли злобой да кривдой не живем?.. А он, милосердный, все терпит, все любовью своей покрывает…
— Да ведь сказал же я тебе, что без
того дома нельзя купить, чтоб самой тебе в гражданской палате в
книге не расписаться, — сказал Алексей. — А если до венца с людьми видеться не хочешь, как же это сделать-то?
Имея быстрый ум и острую память, как
книга знал старину, а чего не знал,
то вымыслом умел разукрасить.
И стали боголюбивые старцы и пречестные матери во дни, старым празднествам уреченные, являться на Светлый Яр с
книгами, с крестами, с иконами… Стали на берегах озера читать псалтырь и петь каноны, составили Китежский «Летописец» и стали читать его народу, приходившему справлять Ярилины праздники. И на
тех келейных сходбищах иные огни затеплились — в ночь на день Аграфены Купальницы стали подвешивать к дубам лампады, лепить восковые свечи, по сучьям иконы развешивать…
— В старых
книгах не
то говорится, — довольно громко промолвил он. — Князя Георгия в
том бою на реке Сити убили… Как же ему, мертвому, было вниз по Волге бежать?
В
то время
книги честь или писати можно без свечного сияния…
— «Егда кто из обительских преставится, и аще не останется после него своего имения…» Не
то раскрыла, Ираидушка… Не в
том месте, — с досадой молвила Таисея. — Сыщи про мирских человеков преставльшихся, — прибавила она, подавая Ираиде
книгу.
Меж
тем Ираида подала
книгу игуменье и указала место перстом… Зачала Таисея...
— «И по всем хорошим и богатым домам его весьма похваляют, и всей Москве
то архипастырство приятно. А насчет нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее в Москве до безмятежных времен на хранение предала: строгановских писем иконы да
книг, филаретовский «Требник», «Маргарит» острожский, «Апостол» московский первопечатный…»
— Что в греках крещение непогрешимо,
тому много свидетельств в греческих
книгах имеется, и не один Василий Борисыч, много
тому самовидцев.
Искусно после
того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей на
то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше часа проспорили, во всех
книгах справлялись,
книг с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
Неточные совпадения
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой // И календарь осьмого года: // Старик, имея много дел, // В иные
книги не глядел.
Но
та, сестры не замечая, // В постеле с
книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла
книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод Журнал // Так никого не занимал: //
То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о
том, // Какой у дочки тайный
том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
А мне, Онегин, пышность эта, // Постылой жизни мишура, // Мои успехи в вихре света, // Мой модный дом и вечера, // Что в них? Сейчас отдать я рада // Всю эту ветошь маскарада, // Весь этот блеск, и шум, и чад // За полку
книг, за дикий сад, // За наше бедное жилище, // За
те места, где в первый раз, // Онегин, видела я вас, // Да за смиренное кладбище, // Где нынче крест и тень ветвей // Над бедной нянею моей…
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В
том совести, в
том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.