Неточные совпадения
Не побрел заволжский мужик на заработки в чужу-дальнюю сторону, как сосед его вязниковец,
что с пуговками,
с тесемочками и другим товаром кустарного промысла шагает на край света семье хлеб добывать.
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть,
что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь
с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал,
что есть такие где-то «на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
— Много ты знаешь!.. А мы видали виды… Зачем исправник-от в Комаров кажду неделю наезжает… Даром,
что ли?.. В Московкиной обители
с белицами-то он от Писанья,
что ли, беседует?.. А Домне головщице за
что шелковы платки дарит?.. А купчики московские зачем к Глафириным ездят?.. А?..
Притаив дыханье, глаз не спускали они
с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу:
чего у него ни попросишь, все даст.
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, —
с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь знать, какая слава!.. Ишь
что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда
что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Тем и лучше,
что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться
с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро
с базара приедет, утреню будем стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее,
чем за околицу бегать. Так-то.
— Ума не приложу, Максимыч,
что ты говоришь. Право, уж я и не знаю, — разводя руками и вставая
с дивана, сказала Аксинья Захаровна. — Кто ж это Корягу в попы-то поставил?
— Из Москвы, из Хвалыни, из Казани пишут про епископа,
что как есть совсем правильный, — молвил Патап Максимыч. — Все мои покупатели ему последуют. Не ссориться
с ними из-за таких пустяков… Как они, так и мы. А
что есть у иных сумнение, так это правда, точно есть. И в Городце не хотят Матвея в часовню пускать, зазорен, дескать, за деньги
что хочешь сделает. Про епископа Софрония тоже толкуют… Кто их разберет?.. Ну их к Богу — чайку бы поскорей.
Как утка переваливаясь, толстая работница Матрена втащила ведерный самовар и поставила его на прибранный Настей и Парашей стол. Семья уселась чайничать. Позвали и канонницу Евпраксию. Пили чай
с изюмом, потому
что сочельник, а сахар скоромен: в него-де кровь бычачью кладут.
Удачно проведя день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил
с домашними. По этому одному видно было,
что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как по маслу.
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа
с недоброй славой ее в такой любви, в таком приближенье держать? Мало ль
чего не мелют пустые языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
— Свежего купим. Гости хорошие, надо, чтоб все по гостям было. Таковы у нас
с тобой, Аксинья, будут гости,
что не токмо цветочного чаю, детища родного для них не пожалею. Любую девку отдам! Вот оно как!
—
Что ж ты
с нами поделаешь, тятенька?
— И не говори, батюшка!..
Что мне
с ним делать-то?.. Ума не приложу… Не брат, а враг он мне… Век бы его не видала. Околел бы где-нибудь, прости Господи, под оврагом.
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на то Патап Максимыч. — Мало я возился
с ним? Ну, да
что поминать про старое? Приглядывать только надо, опять бы
чего в кабак со двора не стащил.
—
Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю,
что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился
с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
У Аксиньи руки опустились. Жаль ей было расставаться
с дочерями, и не раз говаривала она мужу,
что Настя
с Парашей не перестарки, годика три-четыре могут еще в девках посидеть.
Узнав,
что не близка разлука
с дочерью, Аксинья Захаровна успокоилась и, прибрав чайную посуду, пошла в моленную утреню слушать.
Когда собрались богомольцы и канонница, замолитвовав, стали
с хозяйскими дочерьми править по «Минее» утреню, Аксинья Захаровна торопливо вышла из моленной и в сенях, подозвав дюжего работника, старика Пантелея,
что смотрел за двором и за всеми живущими по найму, тревожно спросила его...
— Ни за
что на свете не подам объявления, ни за
что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без того туго приходится. Лучше ж я как-нибудь,
с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени
с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея,
что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная,
что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца
с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
Возвращаясь в Поромово, не о том думал Алексей, как обрадует отца
с матерью, принеся нежданные деньги и сказав про обещанье Чапурина дать взаймы рублев триста на разживу, не о том мыслил,
что завтра придется ему прощаться
с домом родительским. Настя мерещилась. Одно он думал, одно передумывал, шагая крупными шагами по узенькой снежной дорожке: «Зародилась же на свете такая красота!»
Слюбится
с молодцом белица, выдаст ему свою одежду и убежит венчаться в православную церковь: раскольничий поп такую чету ни за
что не повенчает.
Манефа, напившись чайку
с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают, по скольку кафизм в день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то,
что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
Матушка Клеопатра, из Жжениной обители, пришла к Глафириным и стала про австрийское священство толковать, оно-де правильно, надо-де всем принять его, чтоб
с Москвой не разорваться, потому-де,
что с Рогожского пишут, по Москве-де все епископа приняли.
Чем станем кормиться, как
с Москвой разорвемся?
— Коряга! Михайло Коряга! — сказала Манефа,
с сомненьем покачивая головой. — И нашим сказывали,
что в попы ставлен, да веры неймется. Больно до денег охоч. Стяжатель! Как такого поставить?
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг
с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да как сцепится
с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба,
что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Вот еще! Одного! — вспыхнула Фленушка. — Он станет насмехаться, а ты его люби. Да ни за
что на свете! Ваську Шибаева полюблю — так вот он и знай, —
с лукавой усмешкой, глядя на приятельницу, бойко молвила Фленушка.
— Эге-ге! — вскрикнула Фленушка и захохотала. — Память-то какая у тебя короткая стала, Настасья Патаповна! Аль забыла того, кто из Москвы конфеты в бумажных коробках
с золотом привозил? Ай да Настя, ай да Настасья Патаповна! Можно чести приписать! Видно, у тебя
с глаз долой, так из думы вон. Так,
что ли?.. А?..
На радостях,
что на крещенском базаре по торгам удача выпала, а больше потому,
что сватовство
с богатым купцом наклевывалось, Патап Максимыч задумал построить столы не в очередь.
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам
с собой Патап Максимыч. — Спознай мою силу над «моими» деревнями и не моги забирать себе в голову,
что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами не хуже кого другого, даром
что не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
Поутру на другой день вся семья за ведерным самоваром сидела. Толковал Патап Максимыч
с хозяйкой о том, как и
чем гостей потчевать.
— Помаленьку как-нибудь справится, — отвечал Патап Максимыч. — Никитишне из праздников праздник, как стол урядить ее позовут. Вот
что я сделаю: поеду за покупками в город, заверну к Ключову, позову куму и насчет того потолкую
с ней,
что искупить, а воротясь домой, подводу за ней пошлю. Да вот еще
что, Аксиньюшка: не запамятуй послезавтра спосылать Пантелея в Захлыстино, стяг свежины на базаре купил бы да две либо три свиные туши, баранины, солонины…
— Никак ошалел ты, Максимыч! — воскликнула Аксинья Захаровна. —
С ума,
что ли, спятил?.. Не молоденький, батько, заигрывать… Прошло наше время!.. Убирайся прочь, непутный!
—
Чего их стыдиться-то? — молвил Патап Максимыч. — Обожди маленько, и
с ними мужья станут заигрывать еще не по-нашему. Подь-ка сюда, Настасья!
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!..
С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе — ни гречневой мучки на блины, ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость,
что един только Господь знает, как они держатся.
— Не успели, — молвила Манефа. — В
чем спали, в том и выскочили.
С той поры и началось Рассохиным житье горе-горькое. Больше половины обители врозь разбрелось. Остались одни старые старухи и до того дошли, сердечные,
что лампадки на большой праздник нечем затеплить, масла нет. Намедни, в рождественский сочельник, Спасову звезду без сочива встречали. Вот до
чего дошли!
— Сядь-ка рядком, потолкуем ладком, — сказал Патап Максимыч, сажая Настю рядом
с собой и обнимая рукою стан ее. —
Что, девка, раскручинилась? Молви отцу. Может,
что и присоветует.
— Что-о-о? — закричал Патап Максимыч, вскакивая
с дивана. — Жених?.. Так ты так-то!.. Да я разражу тебя! Говори сейчас, негодница, какой у тебя жених завелся?.. Я ему задам…
— Какие весточки?
С ума ты,
что ли, сошла?
Оглянувшись назад, увидел Алексей,
что по тропинке из бани идет какая-то женщина в шубе, укрытая
с головы большим шерстяным платком, и
с веником под мышкой.
— Некогда мне
с тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да увидит нас
с тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела. Вот кто… Она по тебе сокрушается… Полюбила
с первого взгляда… Вишь глаза-то у тебя, долговязого, какие непутные, только взглянул на девку, тотчас и приворожил… Велишь,
что ли, кланяться?
— Поклонись, Флена Васильевна, — сказал Алексей,
с жаром схватив ее за руку. — Сам я ночи не сплю, сам от еды отбился, только и думы,
что про ее красоту неописанную.
После этого Алексей несколько раз виделся
с Фленушкой. И каждый раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый раз уверяла его,
что Настя до́веку его не разлюбит и, кроме его, ни за кого замуж не пойдет.
Шла по воду тетка Акулина, десятника жена. Поравнявшись
с мужиками, поставила ведра наземь. Как не послушать бабе, про
что мужики говорят.
Выслушав, в
чем дело, не заходя к тетке, к которой было из-за двух верст приходила покланяться, чтобы та ей разбитую кринку берестой обмотала, побежала домой без оглядки, точно
с краденым.
— Разве
что так, — молвил Петруха, соглашаясь
с Матвеем. — Городовые купцы, слышь, наедут, — прибавил он.
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут.
Что за находка ему
с молодой женой, да еще
с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!