Неточные совпадения
Расспросам Насти не было
конца — хотелось ей узнать, какая белица сарафан к праздникам сшила, дошила ль Марья головщица канвовую подушку, отослала ль ту подушку матушка Манефа в Казань, получили ли девицы новые бисера́ из Москвы, выучилась ли Устинья Московка шелковы пояски
с молитвами из золота ткать.
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела
с мужем жить, не умела в его делах
концы хоронить, не умела и умереть как следует.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась: руки
с перепоя дрожали. Под
конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Весело, радостно встретили дорогих гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные поклоны гости перед иконами справили, потом здороваться начали
с хозяевами. Приветам, обниманьям, целованьям, казалось, не будет
конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне дочери Патапа Максимыча.
— Много может молитва праведника, —
с набожным вздохом промолвила Аксинья Захаровна. — Един праведник за тысячу грешников умоляет… Не прогневался еще до
конца на нас, грешных, Царь Небесный, посылает в мир праведных… Вот и у нас своя молитвенница есть… Сестра Патапу-то Максимычу, матушка Манефа комаровская. Может, слыхали?
Не спознали про Матренушкин грех ни отец, ни сестра
с братьями и никто из обительских, кроме матушки игуменьи да послушницы Фотиньи. Мастерица была хоронить
концы мать Платонида.
Но огонь не допускает близко зверя, и вот рысь сердится, мурлычет, прыскает
с досадой, сверкая круглыми зелеными глазами, и прядает кисточками на
концах высоких, прямых ушей…
Не внимал уговорам Патап Максимыч, ругани его
конца не виделось. До того дошло, что он, харкнув на ворота и обозвав весь монастырь нехорошими словами, хотел садиться в сани, чтоб ехать назад, но в это время забрякали ключами и продрогших путников впустили в монастырскую ограду. Там встретили их четверо монахов
с фонарями.
Икнулось ли на этот раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо — про то не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари
с обительской кузницы… Но нельзя было всех
концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
В переднем
конце среднего стола стояли старинные кресла, обитые побуревшею от времени, бывшею когда-то черной, кожей
с медными гвоздиками.
Ужинать сели. Как водится, жениха
с невестой рядом посадили, по другую сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками. В
конце стола, взглянув на невесту, сказал, обращаясь к Гавриле Маркелычу...
«И Алексей знает, и Пантелей знает… этак, пожалуй, в огласку пойдет, — думал он. — А народ ноне непостоянный, разом наплетут… О, чтоб тя в нитку вытянуть, шатун проклятый!.. Напрасно вздумали мы
с Сергеем Андреичем выводить их на свежую воду, напрасно и Дюкову деньги я дал. Наплевать бы на них, на все ихние затейки — один бы
конец… А приехали б опять, так милости просим мимо ворот щи хлебать!..»
За блинами угощали народ пирогами-столовиками [Круглый пирог из сочней,
с начинкой из молочных блинов и репы.], щами
с солониной, лапшой со свининой, пряженцами
с яйцами, а в
конце стола подан был овсяной кисель
с сытой.
Там еще, где-то на Солодовке,
с Устиньей он шашни завел, да не успел до
конца добиться — дочитала она свечу и уехала в леса за Волгу…
Успел Василий Борисыч и попеть
с улангерскими певицами, облюбовал и там одну девицу в Юдифиной обители — нежную, беленькую, маленькую ростом Домнушку, но и
с ней, как
с Устиньей в Москве, дела не успел до
конца довести.
— Ин вот что сделаем, — сказала Манефа, — отпишу я Петру Спиридонычу, оставил бы он тебя в скитах до
конца собраний и ответил бы мне беспременно
с первой же почтой… Каков ответ получим, таково и сотворим. Велит ехать — часу не задержу, остаться велит — оставайся… Ладно ли так-то будет?
Радостью глазки у Василья Борисыча сверкнули. Та светелка рядом была
с задней кельей, куда его поместили. Чуть-чуть было он вслух не брякнул своего: «искушенье!» А Устинья застенчиво поднесла к губам
конец передника и тихо промолвила...
А теперь всему приходит
конец!.. —
с тяжелым вздохом прибавила Манефа и поникла головой.
Когда Фленушка кончила письма, Манефа внимательно их перечитала и в
конце каждого сделала своей рукой приписку. Потом запечатала все, и тогда только, как Фленушка надписала на каждом, к кому и куда письмо посылается, заговорила
с ней Манефа, садясь у стола на скамейку...
С другой стороны Софонтьевой поляны появился такой же стол и такой же парусинный шатер
с вареной печенкой, со студенью и другими закусками,
с расписными жбанами ядреного квасу и
с мягкими,
с обоих
концов востроносыми сайками, печенными на соломе…
—
С матушкиных слов, — ответила Фленушка. — На
конце и ее руки приписка есть. Поглядите.
Оленевские
с Манефиными в одном дому пристали. Обед, предложенный радушным хозяином, продолжался долго.
Конца не было пшенникам да лапшенникам, пшенницам да лапшенницам.
Петра Солноворота [Июня 12-го.] —
конец весны, начало лету. Своротило солнышко на зиму, красно лето на жары пошло. Останные посевы гречихи покончены, на самых запоздалых капустниках рассада посажена, на последнюю рассадину горшок опрокинут, дикарь [Гранитный камень. В лесах за Волгой немало таких гранитных валунов.] навален и белый плат разостлан
с приговорами: «Уродись ты, капуста, гола горшком, туга камешком, бела полотняным платком».
Подали щи
с головизной, на вторую перемену ставили свекольник
с коренной рыбой, а на третью — пироги
с гречневой кашей и соминой, да смачную яичную кашу
с маковым маслом, в
конце стола овсяный кисель
с сытóй медовой.
Тут завидела Таня, что идет к ней навстречу
с другого
конца деревни высокая, статная женщина, далеко еще не старая, в темно-синем крашенинном сарафане
с оловянными пуговками, в ситцевых рукавах,
с пестрым бумажным платком на голове и лычным пестером [Пестер, иначе пещур, — заплечная котомка из лыка, иногда прутьев.] за плечами. Бодрым ходом подвигается она к Тане. Поравнявшись, окинула девушку пытливым, но добрым и ласковым взором и
с приветной улыбкой ей молвила...
— Совсем было побывшилась, Марко Данилыч,
с часу на час смертного
конца ожидали… Ну, да услышал-таки Господь грешные наши молитвы — поднял матушку, оздравела, — сладким голоском отвечала Аркадия.
Испугался купчик немалой книги. «Как угораздит мать Таисею читать ее до
конца! — подумал и перемигнулся
с саратовцем: — Ты, мол, не засиживайся; только я шелохнусь, ты за шапку да вон, пора, дескать, нам».
— Мне-то что же-с? — равнодушно промолвил Самоквасов. — Я ведь прадедушку вовсе почти и не знал, перед
концом только свиделся. А вот письмецо от дяденьки Тимофея Гордеича. Извольте получить.
С июля (1 июля — «лета макушка») все увеселения прекращаются до осенних «капусток» (в
конце сентября).
Письмо было из губернаторской канцелярии. Нужный и осторожный правитель ее через третьи сутки уведомлял щедрую Манефу, что для осмотра Оленевских обителей едет из Петербурга особый чиновник, в генеральском чине,
с большими полномочиями, и что к такому человеку апостольских повелений применять нельзя… В
конце письма сказано, чтоб страшного гостя ждали на днях.
— Да как же на тебя не серчать-то? —
с досадой ответил Семен Петрович. — Все дело ему как на ладонке кажут, а он: «Подумаю!..» Нечего думать-то, коли цел хочешь быть. Венчайся, и делу
конец!.. Экая мямля, прости Господи!.. Эдакий чурбан!.. Вот уж настоящий пень лесной!.. Право!
— Никогда не таила от тебя я мыслей своих, — тихо,
с едва заметной грустью молвила Фленушка. — Всегда говорила, что в мужья ты мне не годишься… Разве не сказывала я тебе, что буду женой злой, неугодливой? Нешто не говорила, что такова уж я на свет уродилась, что никогда не бывать мне кроткой, покорной женой? Нешто не говорила, что у нас
с тобой будет один
конец — либо сама петлю на шею, либо тебе отравы дам?..
Неточные совпадения
Онегин вновь часы считает, // Вновь не дождется дню
конца. // Но десять бьет; он выезжает, // Он полетел, он у крыльца, // Он
с трепетом к княгине входит; // Татьяну он одну находит, // И вместе несколько минут // Они сидят. Слова нейдут // Из уст Онегина. Угрюмый, // Неловкий, он едва-едва // Ей отвечает. Голова // Его полна упрямой думой. // Упрямо смотрит он: она // Сидит покойна и вольна.
Буянов, братец мой задорный, // К герою нашему подвел // Татьяну
с Ольгою; проворно // Онегин
с Ольгою пошел; // Ведет ее, скользя небрежно, // И, наклонясь, ей шепчет нежно // Какой-то пошлый мадригал // И руку жмет — и запылал // В ее лице самолюбивом // Румянец ярче. Ленский мой // Всё видел: вспыхнул, сам не свой; // В негодовании ревнивом // Поэт
конца мазурки ждет // И в котильон ее зовет.
— Могу сказать, что получите первейшего сорта, лучше которого <нет> в обеих столицах, — говорил купец, потащившись доставать сверху штуку; бросил ее ловко на стол, разворотил
с другого
конца и поднес к свету. — Каков отлив-с! Самого модного, последнего вкуса!
Одна из них нарочно прошла мимо его, чтобы дать ему это заметить, и даже задела блондинку довольно небрежно толстым руло своего платья, а шарфом, который порхал вокруг плеч ее, распорядилась так, что он махнул
концом своим ее по самому лицу; в то же самое время позади его из одних дамских уст изнеслось вместе
с запахом фиалок довольно колкое и язвительное замечание.
И в канцелярии не успели оглянуться, как устроилось дело так, что Чичиков переехал к нему в дом, сделался нужным и необходимым человеком, закупал и муку и сахар,
с дочерью обращался, как
с невестой, повытчика звал папенькой и целовал его в руку; все положили в палате, что в
конце февраля перед Великим постом будет свадьба.