Неточные совпадения
Стоит мать Манефа в моленной
перед иконами, плачет горькими, жгучими слезами. Хочет читать, ничего не видит, хочет молиться, молитва на ум нейдет… Мир суетный, греховный мир опять заговорил свое в душевные уши Манефы…
Перед игуменьей с радостными лицами
стояли:
мать София, ходившая у нее в ключах, да
мать Виринея.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», —
передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись
матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка,
стоя на коленях у постели и склонив голову к руке Манефы, ровно окаменела…
Взойдя за крыльцо своей кельи, Манефа присела на скамейку под яркими лучами весеннего солнца.
Матери стояли перед ней.
Кончилась трапеза… Старицы и рабочие белицы разошлись по кельям, Манефа, присев у растворенного окна на лавку, посадила возле себя Василья Борисыча.
Мать Таифа,
мать Аркадия,
мать Назарета, еще три инокини из соборных стариц да вся певчая стая
стояла перед ними в глубоком молчаньи, внимательно слушая беседу игуменьи с московским послом…
На небольшой полянке, середи частого елового леса,
стоял высокий деревянный крест с прибитым в середине медным распятьем. Здесь, по преданью,
стояла келья отца Варлаама, здесь он сожег себя со ученики своими. Придя на место и положив
перед крестом обычный семипоклонный нача́л, богомольцы стали по чину, и
мать Аркадия, заметив, что отец Иосиф намеревается начать канон, поспешила «замолитвовать». Не хотела и тут ему уступить, хоть по скитским обычаям первенство следовало Иосифу, как старцу.
— Да, да, — качая головой, согласилась
мать Таисея. — Подымался Пугач на десятом году после того, как Иргиз зачался, а Иргиз восемьдесят годов
стоял, да вот уже его разоренью пятнадцатый год пошел. Значит, теперь Пугачу восемьдесят пять лет, да если прадедушке твоему о ту пору хоть двадцать лет от роду было, так всего жития его выйдет сто пять годов… Да… По нонешним временам мало таких долговечных людей… Что ж, как он
перед кончиной-то?.. Прощался ли с вами?.. Дóпустил ли родных до себя?
Ни о чем не думая, ни о чем не помышляя, сам после не помнил, как сошел Василий Борисыч с игуменьина крыльца. Тихонько, чуть слышно, останавливаясь на каждом шагу, прошел он к часовне и сел на широких ступенях паперти. Все уже спало в обители, лишь в работницкой избе на конном дворе светился огонек да в келейных стаях там и сям мерцали лампадки. То обительские трудники, убрав коней и задав им корму, сидели за ужином, да благочестивые
матери,
стоя перед иконами, справляли келейное правило.
Неточные совпадения
Нет, Дунечка, все вижу и знаю, о чем ты со мной много — то говорить собираешься; знаю и то, о чем ты всю ночь продумала, ходя по комнате, и о чем молилась
перед Казанскою божией
матерью, которая у мамаши в спальне
стоит.
— Представьте себе, — вскипела она тотчас же, — он считает это за подвиг! На коленках, что ли,
стоять перед тобой, что ты раз в жизни вежливость оказал? Да и это ли вежливость! Что ты в угол-то смотришь, входя? Разве я не знаю, как ты
перед нею рвешь и мечешь! Мог бы и мне сказать «здравствуй», я пеленала тебя, я твоя крестная
мать.
Девушка с бараньими глазами — Нехлюдов невольно следил за ней —
стояла перед рыдающей
матерью и что-то успокоительно говорила ей.
Могила отца была обнесена решеткой и заросла травой. Над ней
стоял деревянный крест, и краткая надпись
передавала кратчайшее содержание жизни: родился тогда-то, был судьей, умер тогда-то… На камень не было денег у осиротевшей семьи. Пока мы были в городе,
мать и сестра каждую весну приносили на могилу венки из цветов. Потом нас всех разнесло по широкому свету. Могила
стояла одинокая, и теперь, наверное, от нее не осталось следа…
Ребенок был очень благонравен, добр и искренен. Он с почтением
стоял возле
матери за долгими всенощными в церкви Всех Скорбящих; молча и со страхом вслушивался в громовые проклятия, которые его отец в кругу приятелей слал Наполеону Первому и всем роялистам; каждый вечер повторял
перед образом: «но не моя, а твоя да совершится воля», и засыпал, носясь в нарисованном ему мире швейцарских рыбаков и пастухов, сломавших несокрушимою волею железные цепи несносного рабства.