Неточные совпадения
Канонница с хозяйскими дочерьми вышла. Аксинья Захаровна мыла и прибирала чашки. Патап Максимыч зачал ходить взад и вперед
по горнице, заложив
руки за спину.
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а на Бога не возроптал; за то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше дело — на Бога не ропщите,
рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
— Из Москвы купчик наезжал, матушки Таисе́и сродственник; деньги в раздачу привозил, развеселый такой. Больно его честили; келейница матушки Таисеи — помнишь Варварушку из Кинешмы? — совсем с ума сошла
по нем; как уехал, так в прорубь кинуться хотела,
руки на себя наложить. Еще Александр Михайлыч бывал, станового письмоводитель, — этот по-прежнему больше все с Серафимушкой; матушка Таисея грозит уж ее из обители погнать.
«Пускай посмотрит, — раздумывал он, заложив
руки за спину и расхаживая взад и вперед
по горнице, — пускай поглядит Данило Тихоныч, каково Патап Чапурин в своем околотке живет, как «подначальных крестьян» хлебом-солью чествует и в каком почете мир-народ его держит».
— Пускай поможет; не осквернит
рук скоромятиной. Аль грех, по-вашему?
— Ну вот, умница, — сказала она, взявши
руками раскрасневшиеся от подавляемого волнения Настины щеки. — Молодец девка! Можно чести приписать!.. Важно отца отделала!.. До последнего словечка все слышала, у двери все время стояла… Говорила я тебе, что струсит… По-моему вышло…
Тут были разных сортов чашки, от крошечных, что
рукой охватить, до больших, в полведра и даже чуть не в целое ведро;
по лавкам стояли ставешки, блюда, расписные жбаны и всякая другая деревянная утварь.
Верный был человек, хозяйское добро берег пуще глаза, работники у него
по струнке ходили, на его
руках и токарни были и красильни, иной раз заместо Патапа Максимыча и на торги езжал.
Это была такая красавица, каких и за Волгой немного родится: кругла да бела, как мытая репка, алый цвет
по лицу расстилается, толстые, ровно шелковые косы висят ниже пояса, звездистые очи рассыпчатые, брови тонкие,
руки белые, ровно выточены, а грудь, как пух в атласе.
Раза три либо четыре Патап Максимыч на свои
руки Микешку брал. Чего он ни делал, чтоб направить шурина на добрый путь, как его ни усовещивал, как ни бранил, ничем не мог пронять. Аксинья Захаровна даже ненавидеть стала брата, несмотря на сердечную доброту свою. Совестно было ей за него, и часто грешила она: просила на молитве Бога, чтоб послал он поскорей
по душу непутного брата.
С крещенского сочельника, когда Микешка вновь принят был зятем в дом, он еще капли в рот не брал и работал усердно. Только работа его не спорилась:
руки с перепоя дрожали. Под конец взяла его тоска — и выпить хочется и погулять охота, а выпить не на что, погулять не в чем. Украл бы что, да
по приказу Аксиньи Захаровны зорко смотрят за ним. Наверх Микешке ходу нет. Племянниц еще не видал: Аксинья Захаровна заказала братцу любезному и близко к ним не подходить.
Глядя на дочь, Аксинья Захаровна только
руками по полам хлопает, а Патап Максимыч исподлобья сурово поглядывает; но, помня прошлое, себя сдерживает, словечка не вымолвит, ходит себе взад да вперед
по горнице, поскрипывая новыми сапогами.
С легкой
руки кантауровца, и другие заволжане
по чужим сторонам пошли счастья искать и развезли дедовский промысел
по дальним местам.
Хизнул за Волгой шляпный промысел, но заволжанин
рук оттого не распустил, головы не повесил. Сапоги да валенки у него остались, стал калоши горожанам работать
по немецкому образцу, дамские ботинки, полусапожки да котики, охотничьи сапоги до пояса, — хорошо в них на медведя
по сугробам ходить, — да мало ль чего еще не придумал досужий заволжанин.
А тут и
по хозяйству не по-прежнему все пошло: в дому все по-старому, и затворы и запоры крепки, а добро рекой вон плывет, домовая утварь как на огне горит. Известно дело: без хозяйки дом, как без крыши, без огорожи; чужая
рука не на то, чтобы в дом нести, а чтоб из дому вынесть. Скорбно и тяжко Ивану Григорьичу. Как делу помочь?.. Жениться?
Не отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только
руками касаясь положенного впереди подручника, а за неимением его — полы своего платья,
по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
И вышли внучки, в дорогие кружева разодеты, все в цветах, ну а руки-то
по локоть, как теперь водится, голы, и шея до плеч голая, и груди наполовину…
— Молодость! — молвил старый Снежков, улыбаясь и положив
руку на плечо сыну. — Молодость, Патап Максимыч, веселье на уме… Что ж?.. Молодой квас — и тот играет, а коли млад человек не добесится, так на старости с ума сойдет… Веселись, пока молоды. Состарятся,
по крайности будет чем молодые годы свои помянуть. Так ли, Патап Максимыч?
Не обнес Патап Максимыч и шурина, сидевшего рядом с приставленным к нему Алексеем… Было время, когда и Микешка, спуская с забубенными друзьями
по трактирам родительские денежки, знал толк в этом вине… Взял он рюмку дрожащей
рукой, вспомнил прежние годы, и что-то ясное проблеснуло в тусклых глазах его… Хлебнул и сплюнул.
Вскочил с постели Патап Максимыч и, раздетый, босой, заложа
руки за спину, прошел в большую горницу и зачал ходить
по ней взад и вперед.
Вдруг слышит он возню в сенях. Прислушивается — что-то тащат
по полу… Не воры ль забрались?.. Отворил дверь: мать Манефа в дорожной шубе со свечой в
руках на пороге моленной стоит, а дюжая Анафролия с Евпраксией-канонницей тащит вниз
по лестнице чемодан с пожитками игуменьи.
— Не
по себе Яким дерево клонит, — отвечал сватам Чапурин. — Бог даст, сыщем зятя почище его. Наш товар вам не к
руке, в ином месте поищите.
Но горе тому, кто соблазнится на нечистую красоту, кто поверит льстивым словам болотницы: один шаг ступит
по чарусе, и она уже возле него: обвив беднягу белоснежными прозрачными
руками, тихо опустится с ним в бездонную пропасть болотной пучины…
Обувшись и вдев на одну
руку полушубок, влез он
по лесенке, растворил створцы и поглядел на небо…
«
По нашим промыслам без уйму нельзя, — отвечал он, — также вот и продажной дури в лесу держать никак невозможно, потому, не ровен час, топор из
рук нашего брата не выходит…
— Экой у нас провор «подсыпка»-то! — похвалил дядя Онуфрий, поглаживая жилистой
рукой по белым, но сильно закопченным волосам Петряя, когда тот разливал брагу
по корчикам [Корчик, или корец, — особого вида ковш для черпанья воды, кваса, для питья сусла и браги.
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что в стрелке не пружина какая, а одна только Божия сила… Видишь, в одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая
рукой страны света
по направлению магнитной стрелки.
— Живет у меня молодой парень, на все дела
руки у него золотые, — спокойным голосом продолжал Патап Максимыч. — Приказчиком его сделал
по токарням, отчасти
по хозяйству. Больно приглянулся он мне — башка разумная. А я стар становлюсь, сыновьями Господь не благословил, помощников нет, вот и хочу я этому самому приказчику не вдруг, а так, знаешь, исподволь, помаленько домовое хозяйство на
руки сдать… А там что Бог даст…
Послушался Колышкин, бросил подряды, купил пароход. Патап Максимыч на первых порах учил его распорядкам, приискал ему хорошего капитана, приказчиков, водоливов, лоцманов, свел с кладчиками; сам даже давал клади на его пароход, хоть и было ему на чем возить добро свое… С легкой
руки Чапурина разжился Колышкин лучше прежнего. Года через два покрыл неустойку за неисполненный подряд и воротил убытки… Прошло еще три года, у Колышкина
по Волге два парохода стало бегать.
— Не уйдут!.. Нет, с моей уды карасям не сорваться!.. Шалишь, кума, — не с той ноги плясать пошла, — говорил Патап Максимыч, ходя
по комнате и потирая
руки. — С меня не разживутся!.. Да нет, ты то посуди, Сергей Андреич, живу я, слава тебе Господи, и дела веду не первый год… А они со мной ровно с малым ребенком вздумали шутки шутить!.. Я ж им отшучу!..
По мере того как женские общежития умножались и год от году пополнялись, ряды скитников редели, обители их пустели и, если не переходили в
руки женщин, разрушались сами собою, безо всякого вмешательства гражданской или духовной власти.
Ей помогали: уставщица,
по часовенной службе и
по всему, что касалось до религиозной части; казначея, у ней на
руках было обительское имущество, деньги и всякого рода запасы, кроме съестных, — теми заведовала мать-келарь, в распоряжении которой была келарня, то есть поварня, столовая.
— Домового закармливать, — бойко отвечала красивая, пышущая здоровьем и силой Марьюшка, головщица правого клироса, после Фленушки первая баловница всей обители. На
руках ее носили и старые матери и молодые белицы за чудный голос. Подобного ему не было
по всем скитам керженским, чернораменским.
Напущенного гнева на лице мягкосердой старушки как не бывало. Добродушно положив
руку на плечо озорной головщицы, а другою поглаживая ее
по голове, кротко, ласкающим, даже заискивающим голосом спросила ее...
Бог нам дает много, а нам-то все мало,
Не можем мы, людие, ничем ся наполнить!
И ляжем мы в гробы, прижмем
руки к сердцу,
Души наши пойдут
по делам своим,
Кости наши пойдут
по земле на предание,
Телеса наши пойдут червям на съедение,
А богатство, гордость, слава куда пойдут?
— Это кровь в тебе бродит, Марьюшка, — внушительно заметила Фленушка. — Знаю
по себе. Иной раз до того доходит, так бы вот взяла да
руки на себя и наложила… Приедет, что ли, Семен-от Петрович?
Всякий звук замер в громадной толпе, и далеко
по луговине раздалось бряцанье серебряного кадила в
руке архиерея, приветствовавшего фимиамом пришествие Владычицы.
Жених пополовел — в лице ни кровинки. Зарыдала Марья Гавриловна. Увели ее под
руки. Гаврила Маркелыч совсем растерялся, захмелевший Масляников на сына накинулся, бить его вздумал. Гости один
по другому вон. Тем и кончился Машин сговор.
Заложив
руки за спину, быстро стала она ходить взад и вперед
по горнице.
— Не бывает разве, что отец
по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь
рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека
по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель
руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
— Божиться не стану, — ответила Таифа. — И мирским великий грех божиться, а иночеству паче того. А если изволишь, вот тебе
по евангельской заповеди, — продолжала она, поднимая
руку к иконам: — «Буди тебе: ей-ей».
По делу какому к нему и не подступайся — что ни говори, ровно не понимает тебя, махнет
рукой либо зарычит: «Убирайся, не мешай!»…
Засуетились
по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут весть облетела всю обитель… Сошлись матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив голову к
руке Манефы, ровно окаменела…
Почти бегает взад и вперед
по светлице взволнованная девушка, на разные лады обдумывая мщенье небывалой разлучнице. Лицо горит, глаза зловещим пламенем блещут, рукава засучены,
руки крепко сжаты, губы трепещут судорогами.
Как зарево ночного пожара, пылает грозное лицо его, раскаленными угольями сверкают налитые кровью глаза,
по локоть рукава засучены, в
руке дубина, а у ног окровавленная, едва дышащая Настя…
— Полно… не круши себя, — говорил Пантелей, гладя морщинистой
рукой по кудрям Алексея. — Не ропщи… Бог все к добру строит: мы с печалями, он с милостью.
— Садись. Нечего кланяться-то, — молвил хозяин. — Вижу, парень ты смирный, умный,
руки золотые. Для того самого доверие и показываю… Понимай ты это и чувствуй, потому что я как есть
по любви… Это ты должон чувствовать… Должон ли?.. А?..
— Слушай-ка, что я скажу тебе, — положив
руку на плечо Алексея и зорко глядя ему в глаза, молвил Патап Максимыч. — Человек ты молодой, будут у тебя другой отец, другая мать… Их-то станешь ли любить?.. Об них-то станешь ли так же промышлять, будешь ли покоить их и почитать
по закону Божьему?..
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в
руках нету.
По горам
по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю, как быти, как коня смирити...