Неточные совпадения
Заволжанин без горячего спать не ложится,
по воскресным
дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то «на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
Удачно проведя
день, Чапурин был в духе и за чаем шутки шутил с домашними.
По этому одному видно было, что съездил он подобру-поздорову, на базаре сделал оборот хороший; и все у него клеилось, шло как
по маслу.
— Хоть дурных
дел не видится, да не
по себе он дерево клонит, — говорил становой.
И умен же Алеша был, рассудлив не
по годам, каждое
дело по крестьянству не хуже стариков мог рассудить, к тому же грамотой Господь его умудрил.
— Это ты хорошо говоришь, дружок, по-Божьему, — ласково взяв Алексея за плечо, сказал Патап Максимыч. — Господь пошлет; поминай чаще Иева на гноищи. Да… все имел, всего лишился, а на Бога не возроптал; за то и подал ему Бог больше прежнего. Так и ваше
дело — на Бога не ропщите, рук не жалейте да с Богом работайте, Господь не оставит вас — пошлет больше прежнего.
—
По каким
делам ко мне пришел? — спросил Патап Максимыч, скидая тулуп и обтирая сапоги о брошенную у порога рогожку.
И
по торговле имел с ними
дела.
Манефа, напившись чайку с изюмом, — была великая постница, сахар почитала скоромным и сроду не употребляла его, — отправилась в свою комнату и там стала расспрашивать Евпраксию о порядках в братнином доме: усердно ли Богу молятся, сторого ли посты соблюдают,
по скольку кафизм в
день она прочитывает; каждый ли праздник службу правят, приходят ли на службу сторонние, а затем свела речь на то, что у них в скиту большое расстройство идет из-за епископа Софрония, а другие считают новых архиереев обли́ванцами и слышать про них не хотят.
— Осень — осенью, Троица — Троицей, а теперь само
по себе… Не в счет, не в уряд… Сказано: хочу, и
делу конец — толковать попусту нечего, — прибавил он, возвыся несколько голос.
— Получай.
Дели поровну: на пять обителей
по пяти целковых. Пускай их едят блины на Масленице. Подлей чайку-то, Захаровна. А ты, Фленушка, что не пьешь? Пей, сударыня: не хмельное, не вредит.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом
деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее
по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
На другой
день после того у Чапуриных баню топили. Хоть
дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не
по старому завету. Да и сам Патап Максимыч такой охотник был попариться, что ему хоть каждый
день баню топи.
Провозился он с этим
делом долго; все токари
по своим местам разошлись, и токарни были на запоре.
И в самом
деле: захотелось бы Патапу Максимычу в головы, давным бы давно безо всяких угощеньев его целой волостью выбрали, да не того он хочет: не раз откупался, ставя на сходе ведер
по пяти зелена вина для угощенья выборщиков.
— Сорвалось! — сквозь зубы молвил Алексей и бросил испорченную чашку в сторону. Никогда с ним такого греха не бывало, даже и тогда не бывало, как, подростком будучи, токарному
делу учился. Стыдно стало ему перед токарями.
По всему околотку первым мастером считается, а тут, гляди-ка,
дело какое.
Венчанье у раскольничьего попа поди еще доказывай, а в церкви хотя не по-старому венчаны, хоть не
по́солонь вкруг налоя вожены, да
дело выходит не в пример крепче: повенчанного в великороссийской с женой не развенчаешь, хоть что хочешь делай.
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как не смотреть за молодыми девицами! Только,
по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое
дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется.
По глупости, спросту сказала.
Народ, что у него работал, не сподручен к такому
делу: иной и верен был, и человек постоянный, да
по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк был в голове, да положиться на него боязно.
Пяти годов ей не минуло, как родитель ее, не тем будь помянут, в каких-то воровских
делах приличился и
по мирскому приговору в солдаты был сдан, а мать, вскоре после того как забрали ее сожителя, мудрено как-то померла в овраге за овинами, возвращаясь в нетопленую избу к голодному ребенку
Ругался мир ругательски, посылал ко всем чертям Емельяниху, гроб безо
дна, без покрышки сулил ей за то, что и жить путем не умела и померла не путем: суд
по мертвому телу навела на деревню… Что гусей было перерезано, что девок да молодок к лекарю да к стряпчему было посылано, что исправнику денег было переплачено! Из-за кого ж такая мирская сухота? Из-за паскуды Емельянихи, что не умела с мужем жить, не умела в его
делах концы хоронить, не умела и умереть как следует.
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил
по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа ради,
по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где
день, где ночь проведет, где обносочки какие ей Христа ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла девочка.
— И то
по ней все говорю, — отвечал Патап Максимыч. — Боюся, в самом
деле не наделала бы чего. Голову, кумушка, снимет!.. Проходу тогда мне не будет.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да года два только и
дела делал, что с базара на базар ездил:
по субботам в Городец,
по воскресеньям в Катунки,
по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Сказывал людям Никифор Захарыч, что
по торговым
делам разъезжает, а на самом
деле из кабака в кабак метался, только на разуме и было что гульба да бражничанье.
И пошел наш Никифор на сухом берегу рыбу ловить:
день в кабаке: а ночь
по клетям, — что плохо лежит, то добыча ему.
Хватил Никифор поленом
по спине благоверную. Та повалилась и на всю деревню заверещала. Сбежались соседи — вчерашние сваты. Стали заверять Никифора, что он вечор прямым
делом с Маврой повенчался. Не верит Никифор, ругается на чем свет стоит.
Коровы да овцы в лесах уж так приучены, что целый
день по лесу бродят, а к вечеру сами домой идут.
Но если такого вора на
деле застанут, тут же ему мужики расправу чинят самосудом,
по старине.
— Он тяте
по торговле хорош, — с усмешкой молвила Настя. —
Дела, вишь, у него со стариком какие-то есть; ради этих делов и надо ему породниться… Выдавай Парашу: такая же дочь!.. А ей все одно: хоть за попа, хоть за козла, хоть бы дубовый пень. А я не из таковских.
А занимаются
по тем местам
делом валеным.
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное
дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а
по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца ни за что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
Раз, будучи у Макарья, зашел
по какому-то
делу к знакомому барину.
Иван Григорьич полюбопытствовал, пощупал невиданное им дотоле пальто, видит, дело-то валеное, значит, сподручное, спросил у барина, где он добыл такую вещь, и,
по его указанью, купил у заезжего на ярмарку чужеземца непромокаемое пальто, дал чуть ли не четвертную.
Схоронив отца с матерью, Иван Григорьич не пожелал оставаться в Осиповке, а занявшись
по валеному
делу, из «рамени» в «чищу» перебрался, где было ему не в пример вольготнее, потому что народ там больше этим промыслом жил.
У Грунина отца в один
день двое молодцов заболели, свезли их в Мартыновскую, оттоль к Петру-Павлу [Городская больница в Нижнем называется «Мартыновскою»; кладбище городское называется «у Петра и Павла»,
по церкви, там находящейся.].
Урвавшись как-то от соседних торговцев, Христа ради приглядывавших маленько за девочкой, она, не пивши, не евши, целый
день бродила
по незнакомому городу, отыскивая больницу; наконец, выбившись из сил, заночевала в кустах волжского откоса.
— Да что ты в самом
деле, Максимыч, дура, что ли, я повитая? Послушаюсь я злых людей, обижу я Грунюшку? Да никак ты с ума спятил? — заговорила, возвышая голос, Аксинья Захаровна и утирая рукавом выступившие слезы. — Обидчик ты этакой, право, обидчик!.. Какое слово про меня молвил!..
По сердцу ровно ножом полоснул!.. Бога нет в тебе!.. Право, Бога нет!..
А тут и
по хозяйству не по-прежнему все пошло: в дому все по-старому, и затворы и запоры крепки, а добро рекой вон плывет, домовая утварь как на огне горит. Известно
дело: без хозяйки дом, как без крыши, без огорожи; чужая рука не на то, чтобы в дом нести, а чтоб из дому вынесть. Скорбно и тяжко Ивану Григорьичу. Как
делу помочь?.. Жениться?
— Добрыми
делами, Груня, воздашь, — сказал Патап Максимыч, гладя
по голове девушку. — Молись, трудись, всего паче бедных не забывай. Никогда, никогда не забывай бедных да несчастных. Это Богу угодней всего…
— Чего им делается? И сегодня живут по-вчерашнему, как вечор видел, так и есть, — отвечал Патап Максимыч. — Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим
делом.
— Без ее согласья, известно, нельзя
дело сладить, — отвечал Патап Максимыч. — Потому хоша она мне и дочка, а все ж не родная. Будь Настасья постарше да не крестная тебе дочь, я бы разговаривать не стал, сейчас бы с тобой
по рукам, потому она детище мое — куда хочу, туда и
дену. А с Груней надо поговорить. Поговорить, что ли?
— Вот вам отцовский наказ, — молвил детям Иван Григорьич, —
по утрам и на сон грядущий каждый
день молитесь за здравье рабы Божьей Агриппины. Слышите? И Маша чтобы молилась. Ну, да я сам ей скажу.
На другой
день были смотрины, но не такие, как бывают обыкновенно. Никого из посторонних тут не было, и свахи не было, а жених, увидав невесту, поступил не
по старому чину, не
по дедовскому обряду.
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня
по валеному
делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус себе не дуют. Вольный стал народ, самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
— Я решил, чтобы как покойник Савельич был у нас, таким был бы и Алексей, — продолжал Патап Максимыч. — Будет в семье как свой человек, и обедать с нами и все… Без того
по нашим
делам невозможно… Слушаться не станут работники, бояться не будут, коль приказчика к себе не приблизишь. Это они чувствуют… Матренушка! — крикнул он, маленько подумав, работницу, что возилась около посуды в большой горенке.
Справил он
по них соборную панихиду, имена их записал в синодик, постенный и литейный, а
дела не покинул.
Поплыли назад в Россию, добрели до отца игумна, обо всем ему доложили: «Нет, мол, за Египтом никакой Емакани, нет, мол, в Фиваиде древлей веры…» И опять велел игумен служить соборную панихиду, совершить поминовенье
по усопшим, ради Божия
дела в чуждых странах живот свой скончавших…
Письма привез он из Москвы, и скоро его митрополит
по всем духовным степеням произвел: из простецов в пять
дней стал он епископ Софроний и воротился в Россию.
— Он же, только совсем
по другому
делу. Не
по церковному, — отвечал Яким Прохорыч.
Тогда и пришло на мысль епископу, чем тайно сбытом земляного масла заимствоваться, лучше настоящим
делом, как есть
по закону, искать золото.