Неточные совпадения
— Ну, ты уж зачнешь, — сказал Патап Максимыч. — Дай только
волю. Лучше б еще
по чашечке налила.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не
по тебе. Ты всему голова, твоя
воля, делай как разумеешь, а
по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там
по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя
воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком
по Алексееву плечу.
— Оно, конечно,
воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать,
по тому самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне
по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты лучше не надо.
И живут они в своей мурье месяца
по три,
по четыре, работая на
воле от зари до зари, обедая, когда утро еще не забрезжило, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы.
— В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее как раз заблудишься, коли пойдешь
по незнакомым местам. Дорогая
по нашим промыслам эта штука… Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый — в небо дыра. Ни солнышка, ни звезд не видать, опознаться на месте нечем. А с маткой не пропадешь; отколь хошь на
волю выведет.
— Обидно этак-то, господин купец, — отвечал Артемий. — Пожалуй, вот хоть нашего дядю Онуфрия взять… Такого артельного хозяина днем с огнем не сыскать… Обо всем старанье держит, обо всякой малости печется, душа-человек: прямой, правдивый и
по всему надежный. А дай-ка ты ему
волю, тотчас величаться зачнет, потому человек, не ангел. Да хоша и
по правде станет поступать, все уж ему такой веры не будет и слушаться его, как теперь, не станут. Нельзя, потому что артель суймом держится.
— Так и есть, — подхватил Колышкин. — Жил в Сибири, да выехал в Россию «земляным маслом» торговать… Знаю этих проходимцев!.. Немало народу
по миру они пустили, немало и в острог да в ссылку упрятали… Нет, крестный,
воля твоя — это дело надо бросить.
— Зато благодетель, — молвила Манефа. — А за благодетелей первее всего подобает молиться. Впрочем, вольному
воля, — прибавила она, немного помолчав, — кому не
по совести молиться за Петра Александровича, тот не молись. Сказывайте, кому не
по совести, того мы выключим из раздачи шарымовских денег.
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только сказали Маше про сватовство. Ответила она обычными словами о покорности родительской
воле: за кого, дескать, прикажете, тятенька, за того и пойду, а сама резвей забегала
по саду, громче и веселей запела песни свои.
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов
по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают,
по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей
воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
— Видно, есть на то
воля Божия. Будь по-твоему, любезный зятюшка.
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не
по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою
волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
День к вечеру склонялся, измучилась Фленушка писавши, а Манефа, не чувствуя устали, бодро ходила взад и вперед
по келье, сказывая, что писать. Твердая, неутомимая сила
воли виднелась и в сверкающих глазах ее, и в разгоревшихся ланитах, и в крепко сжатых губах. Глядя на нее, трудно было поверить, что эта старица не дольше шести недель назад лежала в тяжкой смертной болезни и одной ногой в гробу стояла.
— Да я бы в тележке, возле лошадок соснул. На воле-то
по теперешнему времени легче, — ответил Алексей.
Настал час
воли писаря, допустили Алексея в присутствие. Перед тем как позвать его, Морковкин встал с кресел и, оборотясь спиной к дверям, стал читать предписания удельного начальства, в рамках за стеклом
по стенам развешанные. Не оглядываясь на Алексея, писарь сердито спросил...
— Если общий жребий Господнею
волей свершится, рядом бы с нами в уездном городке построились, — сказала Манефа. — И тогда бы у нас было все по-прежнему, никакой бы перемены не сталось. Намедни и сами вы, сударыня, так говорили, а теперь вот уж возле пристани поселиться возжелали, в губернском городе.
А вовсе не Парашины речи-желанья Василью Борисычу она говорила. Высмотрев украдкой, что было в лесочке, вздумалось Фленушке и эту парочку устроить. Очень любила такие дела, и давно ей хотелось не свою, так чужую свадьбу уходом сыграть.
По расчетам ее, дело теперь выпадало подходящее: влез пó пояс Василий Борисыч — полезет
по горло; влезет
по горло —
по́ уши лезь; пó уши оку́нется — маковку в воду… Того хочет Флена Васильевна, такова ее девичья
воля.
— Какой он отец?.. Какой Варсонофий?.. — отозвался старик. —
По нашей стороне он у всех на примете.
Волей иночество вздел, шапки бы не скидать, не видно бы было, что его на площади палач железом в лоб целовал.
— Полно-ка, матушка, не круши себя, — сквозь слезы отвечала ей Фленушка. — Все Господь устроит
по святой
воле своей. Сама ж ты учила меня во всем полагаться на святую
волю его… Не томись же, матушка, не печаль себя. Господь милостив. Он все устроит…
А через шесть токмо дней
по поставлении от всякого священнодейства запретил, понеже при вступлении во священный сан тот Спиридоний утаил, что был в Малиноостровском монастыре [Черниговской губернии.] иноком у единоверцев и тамо, отрекшись древлего благочестия,
волею давал никонианам подписку в отступлении от правоверия.
— Когда б судьба моя не такая была, когда б не в кельях, а в миру я жила,
волею замуж я не пошла бы, — так, подняв голову, начала говорить чернобровая смуглянка, и яркий багрянец разлился
по лицу ее.
А если б
по родительскому приказу была я замуж выдана, мужа бы я почитала, во всем бы
воле его покорялась, всем бы ему угождала.
— И кому б такая блажь вспала в голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из
воли моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Если кто тебе
по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай сначала тем мыслям в себе укрепиться, стань на молитву и Богу усердней молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой святую
волю свою.
— Ты плачешь, матушка!.. — сквозь слезы лепетала, прижимаясь к Манефе, Фленушка. — Вот какая я злая, вот какая я нехорошая!.. Огорчила матушку, до слез довела… Прости меня, глупую!.. Прости, неразумную!.. Полно же, матушка, полно!.. Утоли сердце, успокой себя… Не стану больше глупых речей заводить, никогда из
воли твоей я не выйду… Вечно буду в твоем послушанье. Что ни прикажешь, все сделаю по-твоему…