Неточные совпадения
— Эту тошноту мы вылечим, — говорил Патап Максимыч, ласково приглаживая у
дочери волосы. — Не плачь, радость скажу. Не хотел говорить до поры до времени, да уж, так и быть, скажу теперь. Жениха жди, Настасья Патаповна. Прикатит
к матери на именины… Слышишь?.. Славный такой, молодой да здоровенный, а богач какой!.. Из первых… Будешь в
славе, в почете жить, во всяком удовольствии… Чего молчишь?.. Рада?..
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в
дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка
к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг
пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Засылал стороной Яким Прохорыч
к Чапурину, узнавал через людей, какие мысли насчет
дочери держит он, даст ли ей благословенье за него замуж
пойти.
Патап Максимыч очень был доволен ласками Марьи Гавриловны
к дочерям его. Льстило его самолюбию, что такая богатая из хорошего рода женщина отличает Настю с Парашей от других обительских жительниц. Стал он частенько навещать сестру и
посылать в скит Аксинью Захаровну. И Марья Гавриловна раза по два в год езжала в Осиповку навестить доброго Патапа Максимыча. Принимал он ее как самую почетную гостью, благодарил, что «девчонок его» жалует, учит их уму-разуму.
И после того не раз мне выговаривал: «У вас, дескать, обычай в скитах повелся: богатеньких племянниц сманивать, так ты, говорит, не надейся, чтоб
дочери мои
к тебе в черницы
пошли, я, говорит, теперь их и близко
к кельям не допущу, не то чтобы в скиту им жить…» Так и сказал…
— Это дело другое, — ответила Манефа. —
К Марье Гавриловне как ему
дочерей не пустить? Супротив Марьи Гавриловны он не
пойдет.
— Маркела и
пошлем, — решил Патап Максимыч. — Ступайте, однако, вы по местам, — прибавил он, обращаясь
к жене и
дочерям.
— Судьбы Господни! — набожно сказала Аксинья Захаровна, взглянув на иконы и перекрестясь. — Ты, Господи, все строишь, ими же веси путями!..
Пойдем к отцу, — прибавила она, обращаясь
к дочери. — Он рад будет…
А сам на уме: «И тому не хотел я сказать, как на Ветлугу его
посылал, и вон какое дело вышло… Не было б и теперь чего?.. Не сказать ли уж лучше до отъезда?.. Да нет, нет!.. Тот был сорвиголова, а этот смиренник, тихоня, водой его не замутишь… Лучше после… Опять же как-то и не приходится самому
дочь сватать… Обиняком бы как-нибудь. Подошлю-ка я
к нему Никитишну!.. Да успеем еще!.. Это дело не волк — в лес не уйдет!»
Людоед всю ночь пил вино. И, когда он много выпил, ему захотелось опять есть. Он встал и пошел в ту горницу, где спали мальчик с пальчик с братьями и 7 девочек. Он подошел к мальчикам, ощупал на них золотые шапочки и говорит: «Вот спьяну чуть своих дочерей не порезал». Оставил мальчиков и
пошел к дочерям, ощупал на них мягкие шапочки и всех перерезал и заснул.
Только что уехал Веденеев, Лиза с Наташей позвали Дуню в свою комнату. Перекинувшись двумя-тремя словами с женой, Зиновий Алексеич сказал ей, чтобы и она
шла к дочерям, Смолокуров-де скоро придет, а с ним надо ему один на один побеседовать.
Неточные совпадения
Он подошел
к столу, взял одну толстую запыленную книгу, развернул ее и вынул заложенный между листами маленький портретик, акварелью, на слоновой кости. Это был портрет хозяйкиной
дочери, его бывшей невесты, умершей в горячке, той самой странной девушки, которая хотела
идти в монастырь. С минуту он всматривался в это выразительное и болезненное личико, поцеловал портрет и передал Дунечке.
— Вот как! — проговорил князь. — Так и мне собираться? Слушаю-с, — обратился он
к жене садясь. — А ты вот что, Катя, — прибавил он
к меньшой
дочери, — ты когда-нибудь, в один прекрасный день, проснись и скажи себе: да ведь я совсем здорова и весела, и
пойдем с папа опять рано утром по морозцу гулять. А?
Выбрав время, когда
дочь ее
пошла к ключу, а Варенька остановилась против булочника, княгиня подошла
к ней.
— Ани? (так звала она
дочь свою Анну) Здорова. Очень поправилась. Ты хочешь видеть ее?
Пойдем, я тебе покажу ее. Ужасно много было хлопот, — начала она рассказывать, — с нянями. У нас Итальянка была кормилицей. Хорошая, но так глупа! Мы ее хотели отправить, но девочка так привыкла
к ней, что всё еще держим.
Лежёня посадили в сани. Он задыхался от радости, плакал, дрожал, кланялся, благодарил помещика, кучера, мужиков. На нем была одна зеленая фуфайка с розовыми лентами, а мороз трещал на
славу. Помещик молча глянул на его посиневшие и окоченелые члены, завернул несчастного в свою шубу и привез его домой. Дворня сбежалась. Француза наскоро отогрели, накормили и одели. Помещик повел его
к своим
дочерям.