Неточные совпадения
Сел
за стол Патап Максимыч. Хотел счеты
за год подводить, но счеты не
шли на ум. Про
дочерей раздумывал.
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь знать, какая
слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть
за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые,
дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в
дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, —
за нее,
за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг
пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Засылал стороной Яким Прохорыч к Чапурину, узнавал через людей, какие мысли насчет
дочери держит он, даст ли ей благословенье
за него замуж
пойти.
Из семейных о провинности Матрены Максимовны никто не узнал, кроме матери. Отцу Платонида побоялась сказать — крутой человек, насмерть забил бы родную
дочь, а сам бы
пошел шагать
за бугры уральские,
за великие реки сибирские… Да и самой матери Платониде досталось бы, пожалуй, на калачи.
У Патапа Максимыча в самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как
дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью
за такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству
пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
Патап Максимыч подолгу в светелке не оставался. Войдет, взглянет на
дочь любимую, задрожат у него губы, заморгают слезами глаза, и
пойдет за дверь, подавляя подступавшие рыданья. Сумрачней осенней ночи бродит он из горницы в горницу, не ест, не пьет, никто слова от него добиться не может… Куда делись горячие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкосило его горе, перемогла крепкую волю лютая скорбь сердца отцовского.
Пора бы и Морковкину семьей заводиться, да жениться-то по окольности не на ком: крестьянскую девку взять не хочется, купецкая
дочь не
пойдет за мирского захребетника, на солдатке жениться зазорно, на мещанке накладно, на поповне спаси Господи и помилуй!..
Лишь
за три часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе стояла — то белою ночью заря с зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог
послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях,
дочери по грибы ушли, с полдён в лесу застряли.
Неточные совпадения
— Иван Потапыч был миллионщик, выдал
дочерей своих
за чиновников, жил как царь; а как обанкрутился — что ж делать? —
пошел в приказчики.
Оро́бели наследники: // А ну как перед смертию // Лишит наследства? Мало ли // Лесов, земель у батюшки? // Что денег понакоплено, // Куда
пойдет добро? // Гадай! У князя в Питере // Три
дочери побочные //
За генералов выданы, // Не отказал бы им!
Да объяви всем, чтоб знали: что вот, дискать, какую честь бог
послал городничему, — что выдает
дочь свою не то чтобы
за какого-нибудь простого человека, а
за такого, что и на свете еще не было, что может все сделать, все, все, все!
Несмотря на испытываемое им чувство гордости и как бы возврата молодости, когда любимая
дочь шла с ним под руку, ему теперь как будто неловко и совестно было
за свою сильную походку,
за свои крупные, облитые жиром члены. Он испытывал почти чувство человека неодетого в обществе.
В конце февраля случилось, что новорожденная
дочь Анны, названная тоже Анной, заболела. Алексей Александрович был утром в детской и, распорядившись
послать за докторов, поехал в министерство. Окончив свои дела, он вернулся домой в четвертом часу. Войдя в переднюю, он увидал красавца лакея в галунах и медвежьей пелеринке, державшего белую ротонду из американской собаки.